Лечение не поможет

Три недели — срок, за который привыкаешь к новому расписанию, запоминаешь расположение парт в свежевыкрашенном кабинете, перестаёшь замечать запах краски, смешанный с запахом дешёвого освежителя воздуха. Уборщица распыляет его каждое утро перед звонком, и к третьей неделе он въедается в форму, в волосы, в страницы учебников. Тэхён привык. Привык, что Чонгук ждёт его у выхода после последнего урока, прислонившись плечом к стене, с рюкзаком на одном плече и телефоном в руке. На экран он смотрит с таким видом, будто читает важное сообщение, хотя Тэхён знает — он просто ждёт. Экран чаще всего тёмный. Чонгук просто держит телефон, чтобы занять руки, чтобы не смотреть на проходящих мимо учеников, и создать видимость занятости. Тэхён научился читать эту позу: расслабленные плечи, слегка согнутая спина, голова опущена ровно настолько, чтобы волосы упали на глаза. Маска спокойствия, за которой прячется напряжение. За три недели вошло в привычку и то, что в столовой они сидят рядом. Чонгук всегда берёт место у окна, где свет падает на стол косыми прямоугольниками, и двигает поднос ближе к краю, чтобы освободить пространство для Тэхёна. Под столом, когда гул голосов становится особенно громким, когда смех за соседним столиком перекрывает все звуки, Чонгук иногда кладёт ладонь на его колено. Прикосновение короткое, тёплое, почти невесомое, но Тэхён чувствует его даже сквозь плотную ткань брюк. Тепло, которое расползается вверх по бедру. Эта рука становится точкой опоры среди шума, звона посуды, криков дежурных. Чонгук убирает ладонь через несколько секунд, будто случайно, и продолжает есть, глядя в тарелку. Но уголок его губ чуть приподнимается, и Тэхён знает — это не случайность. Он привык, что пальцы Чонгука находят его запястье под партой на групповых заданиях, на которые Чонгук сразу занимает место рядом с Тэхеном. Учитель отворачивается к доске, мел стучит по зелёной поверхности, осыпается белой пылью на пол, и в этот момент Чонгук протягивает руку. Его большой палец гладит внутреннюю сторону запястья Тэхёна — там, где кожа тоньше всего, где синеватые линии вен проступают особенно близко к поверхности. Движения медленные, ритмичные, почти гипнотические. Тэхён перестаёт слышать учителя, просто сидит и чувствует это нежное прикосновение, говорящее больше любых слов. «Я здесь. Я с тобой. Мы вместе». Чонгук никогда не смотрит на него в эти моменты. Его взгляд устремлён на доску, на меловые разводы, но пальцы продолжают двигаться, вычерчивая невидимые узоры на коже Тэхёна. Школа тоже привыкла. Просто не проглотила. Шёпот начался давно, но замечать его Тэхён стал лишь недавно. Тэхён услышал его, когда заходил в туалет на третьем этаже — приглушённые, но отчётливые голоса за дверью кабинки. Говорили специально громче, чтобы он услышал. Один голос, низкий, с хрипотцой, принадлежал парню из параллельного класса. Тэхён знал его по футбольной команде. Широкоплечий парень, с вечно взлохмаченными волосами, с громким смехом, разносившимся по всему коридору на переменах. Сейчас этот смех звучал иначе — тише, с привкусом брезгливости. — Видел, как они вчера из школы выходили? Прямо при всех за ручки держались. Он даже не оглянулся, будто ему всё равно, что мы видим. Второй голос, более высокий, принадлежал его приятелю — низкорослому парню с вечно торчащими из ушей наушниками. — А ты думаешь, это правда? Ну, про них. Что они встречаются. — Минхён сказал, что они в столовой сидят вместе уже неделю. И Чонгук на него смотрит так, будто... — Будто что? — Не знаю. Как на девушку смотрят, что ли. Как в этих дорамах, когда главный герой влюбляется по уши. — Бред. Чонгук же из богатой, традиционной семьи. Ему нужна невеста с деньгами, а не какой-то... — Тихо. Тэхён замер у раковины. Его пальцы стиснули керамический бортик, оставляя на ещё влажной после мытья поверхности чёткие отпечатки. Он смотрел на своё отражение в зеркале и видел там: бледное лицо, напряжённые скулы, глаза, в которых не было страха — только холодная злость, поднимавшаяся откуда-то из глубины живота, расползавшаяся по венам ледяной волной. Он узнал это чувство, оно приходило раньше, когда он сталкивался с несправедливостью, когда видел, как сильные обижают слабых. Но сейчас оно было острее, личное, будто нож, повёрнутый в ране. Кабинка открылась. Двое вышли: парень с хриплым голосом и его приятель с наушниками на шее. Увидев Тэхёна, застыли на месте, будто наткнулись на невидимую стену. Первый дёрнул плечом, улыбнулся натянуто, неестественно. Зрачки у него бегали, не могли остановиться на лице Тэхёна, скользили по стенам, по потолку, по полу. — Привет, — сказал он, и голос прозвучал выше обычного. — Привет, — ответил Тэхён. Его голос был ровный, без интонации, будто он говорил с пустотой. Они быстро вышли, толкнув дверь так, что она хлопнула. Звук разнёсся по коридору, отразился от кафельных стен и затих где-то вдалеке. Тэхён стоял неподвижно, чувствуя, как жар поднимается к лицу — не от стыда, от злости. Открыл кран, умылся ледяной водой, а когда провёл мокрыми пальцами по затылку, вода потекла за воротник рубашки, холодила кожу, но не могла остудить жар внутри. Дрожь пробегала по рукам, мелкая, противная. Он сжал пальцы в кулак, разжал, повторил несколько раз, пока дрожь не унялась. На следующее утро Тэхён пришёл в школу за пятнадцать минут до звонка. Прятаться уже не имеет смысла, но привычка осталась. Он думал, что пришел раньше всех, как всегда, уже достал очередную бутылочку, как заметил, что в этот раз он опоздал. Кто-то пришёл раньше. На деревянной поверхности, под крышкой парты, там, где надпись была видна, только если сесть и наклониться, красовались два слова. Чёрный маркер, аккуратные буквы, ровные линии. Писал старательно, выводил каждую черту, будто гордился своей работой. Два слова, и одно из них — имя. Тэхён замер, глядя на них. Он достал из пенала корректор с кисточкой, пахнущий растворителем. Открутил колпачок, провёл кисточкой по надписи. Белая жидкость легла на чёрные буквы, закрывая их слой за слоем. Тэхён работал тщательно, без спешки, замазывал каждую букву до полного исчезновения. Провёл пальцем по поверхности, получилось гладко, без шероховатостей. Никаких следов. Спрятал корректор обратно в пенал и сел на своё место. Пальцы дрожали. Он сжал их в кулак, прижал к колену, надавил до боли в костяшках. Дрожь унялась. Чонгук пришёл за пять минут до звонка. Он выглядел уставшим, будто он не спал несколько ночей подряд. Сел за свою парту, бросил рюкзак на пол, провёл пальцем по белой полосе корректора. Крошки осыпались под ногтем, белые, похожие на мелкую соль. Он не спросил, что там было. Просто глянул на Тэхёна через плечо. В этом взгляде мелькнуло сразу несколько вещей: усталость, благодарность, страх. Тэхён не успел прочитать всё до конца, так как Чонгук уже отвернулся и открыл учебник, положил руку на страницу. Пальцы чуть дрожали, когда он перелистывал. Тэхён смотрел на его красивые пальцы с маленьким шрамом на указательном и чувствовал, как внутри закипает желание защитить его. Закрыть собой. Отгородить от всего, что пыталось их разлучить. На перемене они стояли у окна в конце коридора. Это место стало их точкой — подальше от кабинетов, от столовой, от основного потока учеников. Здесь пахло пылью и старыми книгами, здесь половицы скрипели особенно громко, здесь солнце падало на пол менее ярко. Тэхён прислонился спиной к подоконнику, чувствуя холод камня через пиджак. Чонгук стоял рядом, смотрел в окно на школьный двор, на старые тополя, на серое небо. Мимо прошёл парень из старшего класса, тот самый, с хриплым голосом. Теперь не один, а с компанией из трёх человек. Они двигались плотной группой, плечом к плечу, и их шаги звучали громче, чем нужно, будто они хотели, чтобы все обратили на них внимание. Парень не сбавил шага, но фраза, брошенная через плечо, разрезала воздух, как удар хлыстом: — Эй, Чонгук, ты теперь гомик, да? Мажор-гомик, это новое явление. Родители не знают, что ты мальчиков целуешь? Или они гордятся тобой, что ты такой прогрессивный? Компания засмеялась громко, неестественно, будто они репетировали этот смех перед зеркалом. Смех отразился от стен, заметался по коридору, ударил в уши. Чонгук напрягся мгновенно. Тэхён, стоявший рядом, почувствовал, как плечи Чонгука поднялись, как кулаки сжались, как желваки на скулах заходили ходуном. Чонгук резко сделал шаг вперёд, дёрнулся всем телом, будто его толкнули в спину. Тэхён успел схватить его за локоть, сжать пальцы на ткани школьного пиджака. Под тканью перекатывались мышцы, готовые взорваться. — Не надо, — сказал Тэхён тихо. Голос звучал твёрже, чем он чувствовал внутри. Он говорил так, чтобы слышал только Чонгук, чтобы слова упали прямо в ухо, минуя весь остальной мир. — Не надо, Чонгук. Не дай им того, чего они хотят. Чонгук остановился. Замер на полушаге, будто налетел на невидимую преграду. Он смотрел на удаляющуюся спину парня и Тэхён почувствовал, как рука Чонгука дрожит под его пальцами. Пульс бился часто-часто в том месте, где большой палец Тэхёна прижимался к внутренней стороне локтя. Частые удары, лихорадочные, как крылья пойманной птицы. Чонгук сделал глубокий, медленный вдох, будто набирал воздух перед погружением под воду. Грудная клетка расширилась, плечи поднялись ещё выше, потом медленно опустились. Он разжал кулаки. Пальцы выпрямились, побелевшие костяшки медленно возвращали нормальный цвет. Повернулся к Тэхёну, и тот увидел в его глазах страх — не за себя. За Тэхёна. За то, что его вовлекают в эту грязь, и, что он становится мишенью только потому, что стоит рядом. Потому что выбрал быть с ним. — Прости, — прошептал Чонгук. Голос глухой, будто слова давили на горло изнутри, будто ком застрял в гортани и не давал говорить громче. — За них. За то, что ты слышишь это. За то, что ты здесь из-за меня. — Я здесь из-за тебя, — ответил Тэхён. Голос звучал ровно, но внутри всё вибрировало, как натянутая струна. — Я здесь, потому что хочу быть с тобой. И никакие их слова не заставят меня уйти. Чонгук смотрел на него несколько секунд. В этом взгляде мелькнуло облегчение или удивление, Тэхён не разобрал. Уголки губ дрогнули, будто он хотел улыбнуться, но не смог. Коротко кивнув, сжал пальцы Тэхёна на мгновение сильно, почти до боли, потом разжал и отвернулся к окну. За стеклом висело серое небо. Низкие облака ползли медленно, будто нехотя, цепляясь за верхушки тополей. Тэхён стоял рядом, чувствуя, как холод от стекла проникает через рукав, как город за окном живёт своей жизнью. А им нужно просто быть здесь. Вместе. Выходя из школы, Тэхен заметил, что Чонгук шёл с опущенными плечами, будто нёс на спине невидимый груз, голова была опущена, взгляд направлен в землю, шаги медленные, тяжёлые. Тэхён шёл рядом на расстоянии вытянутой руки. Их пальцы не соприкасались — на людях они перестали касаться друг друга после того, как Чонгук узнал, что отец планирует приехать. Это правило установил сам Чонгук в тот же день. Они встретились после школы, и он сказал: «Давай пока не будем привлекать внимания. Только пока. Пока отец будет здесь». Голос звучал глухо, будто он говорил о чём-то, причинявшем физическую боль. Тэхён согласился, хотя внутри у него что-то сжалось, будто просили спрятать часть себя, засунуть в ящик и не доставать до лучших времён. Он согласился, потому что хотел защитить Чонгука, потому что понимал — сейчас так нужно. Но каждый раз, когда их руки не встречались, когда между ними оставалось это пустое пространство, он чувствовал его физически, как холод, как сквозняк, как отсутствие чего-то важного. Они дошли до угла, где обычно расходились. Чонгук шёл к чёрной машине, ждавшей у тротуара с работающим двигателем. Тэхён к метро, чей вход виднелся в конце улицы, тёмный провал в стене здания. Чонгук остановился, оглянулся на ворота стоявшей рядом средней школы. За ними остался шум, крики детей, хлопанье дверей, смех. Дети, не знавшие, что такое стоять на краю. Не знавшие, что такое выбирать между любовью и безопасностью. Чонгук перевёл взгляд на Тэхёна. Его глаза были уставшими, красными от недосыпа, но в них горел глубокий, не мигающий огонь. Тэхён забыл о холоде, о ветре, о том, что они стоят на открытом месте, где любой может увидеть. — Ты знаешь, — сказал Чонгук. Голос тихий, почти неслышный на фоне уличного шума, гудков машин, шагов прохожих, гула метро под землёй. Но Тэхён слышал каждое слово, потому что привык вслушиваться в его голос, как в музыку. — Сегодня на истории я смотрел на тебя. Свет падал на твои волосы, и они казались золотыми, странно ведь в тени они угольно-черные. Ну и, в общем, я понял, что мне всё равно, что они говорят. Мне всё равно, что думают. Я хочу быть с тобой, Тэхён. Я хочу, чтобы это не кончалось никогда. Тэхён смотрел на него и в душе разливалось тепло, и одновременно поднимался холод от того, как Чонгук их произносил. Так говорят перед прыжком в воду, не зная, глубоко ли там. Так прощаются. — Я тоже хочу быть с тобой, — ответил Тэхён. Голос ровный, без дрожи. — Поэтому мы вместе. Мы справимся. Правда. Мы не дадим им разлучить нас. Чонгук кивнул. Но в его глазах осталась тревога — тень, не уходившая, как бы ярко ни светило солнце. Он развернулся и пошёл к машине, не оглядываясь. Тэхён смотрел ему вслед, чувствуя, как в груди разрастается пустота. Её можно заполнить только присутствием Чонгука — его голосом, его прикосновениями, его дыханием рядом. Чёрная машина отъехала от тротуара и скрылась за поворотом. Тэхён стоял ещё несколько секунд, сжимая в кармане ключи. Металл нагрелся от тепла ладони, стал почти горячим. Он развернулся и пошёл к метро, считая шаги, чтобы не думать о том, что будет дальше.

***

Отец приехал без предупреждения. Чонгук узнал об этом, когда вернулся домой после школы. В прихожей, у стены, прислонённый к тумбочке, стоял знакомый тёмно-коричневый чемодан, с потёртостями на углах: следы долгих перелётов, частых командировок, бесчисленных аэропортов и отелей. Чонгук замер на пороге, не снимая обуви. В груди стало тесно, а сердце забилось быстрее, поднялось куда-то в горло, застучало в висках. Он снял обувь медленно, почти бесшумно, и прошёл в гостиную. Отец сидел в кресле у окна. В руках была чашка с кофе. Он держал её с привычной непринуждённостью, с какой держал всё в своей жизни: контракты, встречи, разговоры, решения. Чашка была из тонкого фарфора, белая, с золотым ободком. Отец пил кофе маленькими глотками, не отрывая взгляда от окна. Даже дома на нём был тёмно-серый, дорогой костюм, с идеально завязанным галстуком. Узел галстука маленький и аккуратный, затянутый ровно настолько, чтобы не давить на горло, но и не выглядеть небрежно. Лицо спокойное, как всегда. Но Чонгук знал это спокойствие — оно ничего не значило. За ним могли скрываться и одобрение, и холодное равнодушие, и гнев, спрятанный глубоко внутри. Зверь, ждущий своего часа. Мать стояла у стола. Поправляла белые салфетки, расстилала их с идеальной симметрией: угол к углу, край к краю. Лицо напряжённое, взгляд прикован к рукам, двигавшимся механически. Складывала края ткани, разглаживала складки, которых не было. Она не смотрела на Чонгука. Ни разу не подняла глаз. — Чонгук, — отец повернул голову. Взгляд тёплый, почти дружелюбный. Маска. — Хорошо, что ты пришёл. Ужин через час. Приведи себя в порядок. — Отец, — голос Чонгука прозвучал ровнее, чем он чувствовал внутри. Внутри всё сжималось в тугой узел, пружина, готовая разжаться в любой момент. — Ты не говорил, что приедешь сегодня. — Это была деловая поездка. Я решил заехать домой. Разве я должен предупреждать о своём приезде? В голосе отца не было вопроса — только утверждение, не требовавшее ответа. Чонгук промолчал. Посмотрел на мать, но она всё ещё не поднимала глаз. Её пальцы, тонкие, с аккуратным маникюром, продолжали разглаживать салфетки. В этом молчании было что-то леденящее, что-то заставившее его внутренности сжаться сильнее. Холодная рука сжала их изнутри. Чонгук кивнул коротко, чувствуя, как напрягается шея, и пошёл в свою комнату. Закрыл дверь, прислонившись к ней спиной, закрыл глаза. Дрожь пробегала по телу от плеч к кончикам пальцев. Он стоял так несколько минут, слушая собственное дыхание, пытаясь унять сердцебиение. Ужин был холодным: не еда, а атмосфера. Стол накрыт белой скатертью. Приборы разложены с идеальной симметрией: вилка слева, нож справа, ложка для супа сверху. Тарелки расставлены на точном расстоянии друг от друга — пятнадцать сантиметров от края стола, двадцать сантиметров между тарелками. Запах мяса — говядина с розмарином, любимое блюдо отца, — смешивался с ароматом дорогого вина. Чонгук почти не чувствовал его, всё его внимание было приковано к отцу, который сидел напротив, мать же сидела по правую руку от отца. Между ними лежало пространство, не заполнявшееся словами. Тишина стояла такая густая, что звон приборов о фарфор казался оглушительным, будто выстрелы в пустом помещении. Отец резал мясо аккуратно, без лишних звуков. Нож двигался плавно, лезвие легко входило в мясо, отделяло кусок за куском. Каждый удар ножа о тарелку отдавался в висках Чонгука метроном, отсчитывающий время до неизбежного разговора. Отец поднёс кусок ко рту, прожевал медленно, вытер губы салфеткой. Только потом заговорил: — Ты стал лучше выглядеть. Успеваемость выровнялась. Мать сказала, у тебя появился репетитор? Чонгук почувствовал, как внутри всё сжалось. Он знал, что рано или поздно разговор зайдёт об этом. Знал, что отец улавливает недоговорённости, как охотничья собака улавливает запах. Подготовился. Но слова всё равно застревали в горле. — Да. Репетитор по математике. — Имя? — Ким Тэхён. Отец поднял взгляд всего на мгновение. Чонгук увидел в нём то, что заставило его сердце пропустить удар. Не гнев. Не подозрение. Оценку. Отец смотрел на него, как смотрел на партнёров по бизнесу, взвешивая риски и выгоду. Каждое слово, каждый жест, каждое движение бровей ложились на невидимые весы. — Ты часто с ним проводишь время? — Мы занимаемся. Он помогает мне с домашними заданиями. — Помогает, — повторил отец. В голосе не было вопроса. — Мне сказали, что вы вместе часто появляетесь на улице. Что он бывает здесь чаще, чем другие репетиторы. И со школы вы тоже вместе уходите. Внутри Чонгука всё похолодело. Будто кто-то выключил отопление в комнате. Он не знал, откуда отец узнал — может, от персонала, может он наблюдал сам. Теперь не имело значения. Теперь он знал. Чонгук не мог контролировать лицо, чувствовал, как мышцы сжимаются, как кровь приливает к ушам, делая их горячими. — Мы друзья, — сказал он. Голос глухой, будто он говорил сквозь воду. — Друзья, — повторил отец. Слово повисло в воздухе. Отец отложил нож, взял салфетку, промокнул губы аккуратно, вытирая каждую каплю. Положил салфетку на стол и продолжил. — Хорошо. Я не хочу знать, что вы делаете. Но помни: фамилия Чон не терпит скандалов. Ты знаешь, что такое репутация. Увлечения — они временны, а репутация — навсегда. Не заставляй меня вмешиваться. Отец смотрел на него спокойно, не проявляя ни толики эмоций. Его слова врезались в воздух между ними, оставляя глубокий след. Чонгук смотрел на свою тарелку: разрез мяса, капли соуса, стекающие по краю, белизна фарфора. Он не поднимал глаз. Не мог. Знал, что если поднимет, отец увидит всё. Тогда будет поздно. Нельзя позволить ему увидеть всё. Не сейчас. — Я понял, — сказал он. Голос ровный, почти безжизненный, будто он выключил в себе все чувства. — Хорошо, — ответил отец. Вернулся к еде, будто ничего и не произошло. Нож снова ударил о тарелку. Звук заполнил тишину. — Передай соль, Чонгук. Чонгук протянул солонку через стол. Руки не дрожали, он заставил их быть спокойными, но внутри всё дрожало. Холодный пот выступал на спине, сердце билось неровно, в горле вставал ком, не желавший проглатываться. Он продолжал есть механически, не чувствуя вкуса, просто двигая челюстями. Каждый кусок вставал поперёк горла. После ужина Чонгук сидел в своей комнате на кровати. Смотрел на тёмный экран телефона, лежавший на коленях. Мысли разбегались, как тараканы при свете. Он не мог поймать ни одной, чтобы удержать. Слова отца крутились в голове: «Увлечения временны». «Репутация навсегда». «Не заставляй меня вмешиваться». Он знал — отец не блефовал. Отец мог перевести его в другую школу, отправить за границу, сделать так, чтобы они с Тэхёном больше никогда не встретились. Это понимание давило на грудь. Тяжёлый камень, не дававший дышать полной грудью. Он взял телефон, и его пальцы нашли контакт Тэхёна сами, не задумываясь. Тело знало, что ему нужно, даже когда разум сопротивлялся. Написал: «Отец был. Всё нормально прошло. Только устал». Отправил. Смотрел на экран, на галочки, появившиеся через минуту. Ответ Тэхёна: «Я рядом. Если захочешь поговорить». Чонгук прочитал и закрыл глаза. Ничего не нормально. Слова отца — это предупреждение. За ним последует что-то, если он не подчинится. Он снова открыл чат, написал: «Можешь пока не оставаться у меня? Отец может узнать. Просто... будь осторожнее, ладно? На неделю. Только на неделю». Пальцы дрожали, когда он нажимал на экран. Каждое нажатие отдавалось в груди уколом. Смотрел на экран и ждал. Ответ пришёл через минуту: «Хорошо. Если тебе так будет спокойнее». Чонгук выдохнул. В груди осталась тяжесть. Он знал, что это не решит проблему. Только отодвинет её. Она всё равно вернётся. Они всё равно вернутся за ним.

***

Через два дня после ужина с отцом Чонгук пригласил Минхёна и Чонхо к себе, так как отца не должно было быть до вечера. Тэхён пришёл раньше всех, как всегда, когда хотел побыть с Чонгуком наедине хотя бы несколько минут. Он сидел на полу рядом с кроватью, спиной к стене. В комнате становилось тесно от напряжения, не от количества людей, а от того, как Чонгук сидел на кровати, сжав руки на коленях. Он смотрел в одну точку на стене, будто там было написано что-то важное. Пальцы сжимали край одеяла, чуть дрожали, почти незаметно. Минхён пришёл первым. Хлопнул дверью так, что стёкла в шкафу звякнули. Громко поздоровался, не снимая обуви, прошёл по ковру, рухнул в кресло — будто это был его собственный дом. Откинулся на спинку, закинул ногу на ногу, посмотрел на Чонгука. В его глазах смесь любопытства и беспокойства. Редкое сочетание для Минхёна, обычно прятавшего всё за маской насмешек. Чонхо появился через пять минут. С пакетом чипсов в одной руке и бутылкой колы в другой. Его смех ворвался в комнату раньше него самого, такой громкий, раскатистый, заставивший стены дрогнуть. Он бросил пакет на пол, плюхнулся на кровать рядом с Чонгуком. Матрас прогнулся, пружины скрипнули. Чонхо хлопнул Чонгука по плечу, по-дружески, так, что тот чуть покачнулся. — Ну что, собрание семейное? Или вы просто хотели нам показать, как уютно вы тут вдвоём сидите? — Не начинай, — голос Чонгука прозвучал устало. Без обычной колкости, без привычной усмешки. Минхён посмотрел на него внимательнее. Брови приподнялись, улыбка сползла с лица, сменившись серьёзным выражением. Перевёл взгляд на Тэхёна, потом снова на Чонгука. В глазах мелькнула тревога, которую он не пытался скрыть. Чонхо перестал жевать чипсы, замер с открытым ртом. Хруст затих. — Ты чего такой? — спросил Чонхо. Голос стал ниже, без привычной живости. — Выглядишь как человек, не спавший двое суток и проигравший в карты всё состояние. Ты бледный, под глазами круги, и ты даже не огрызаешься на мои шутки. Это не ты. — Отец приехал, — сказал Чонгук. Голос ровный, но Тэхён слышал в нём глухую усталость — ту же, что звучала после разговора с отцом. Тишина повисла в комнате. Плотная, как одеяло, накрывающее с головой. Минхён переглянулся с Чонхо. В этом взгляде было понимание, не требовавшее слов. Тэхён смотрел на Чонгука, чувствуя, как напряжение в его теле передаётся ему. Чонгук сидел ровно, держал спину прямой. Голос спокойный. Но Тэхён знал, что это спокойствие как тонкий лёд. Под ним бурлит вода, готовая прорваться наружу. — И что он сказал? — спросил Минхён. Осторожно, без насмешки. — Что я должен думать о репутации семьи. И что если я не остановлюсь, он вмешается. — Это он про тебя и Тэхёна? — спросил Чонхо. Голос тихий, почти шёпот. Без обычной живости, звучавшей в его словах всегда. — А про кого ещё? — Чонгук усмехнулся. В усмешке не было веселья, только горечь. Привкус металла на языке. Минхён откинулся на спинку кресла. Посмотрел в потолок, на светильник, мягко светивший жёлтым светом. Потом снова на Чонгука. Лицо стало серьёзным, почти мрачным. Тэхён редко видел его таким, ведь Минхён всегда разряжал обстановку, находил повод для шутки в любой ситуации. Сейчас он молчал. — И что ты собираешься делать? — спросил Минхён. — Не знаю, — ответил Чонгук. Голос дрогнул на последнем слове. — Пока просто... не привлекать внимания. Чтобы он не узнал. — А если узнает? — вмешался Чонхо. Положил пакет с чипсами на пол. Звук хрустнувшего пластика нарушил тишину. — Что тогда? Он же может... — Я не знаю, — перебил Чонгук. Голос стал резче. Слова вырывались наружу против его воли. — Я не знаю, что он сделает. Но я не хочу рисковать. Пока не хочу. Тэхён смотрел на него. Он не мог придумать, что сказать, что сделать. Сидел на полу, в нескольких метрах от Чонгука. Между ними лежала пропасть, непреодолимая словами. Чонгук смотрел в стену. Плечи напряжены, будто он ждал удара, готового обрушиться в любой момент. Чонхо первым нарушил молчание. Поднялся с кровати, подошёл к Чонгуку, положил руку ему на плечо. Широкая, тяжёлая ладонь легла с уверенностью, которой сам Чонгук не чувствовал. Пальцы сжались на плече. Тэхён видел, как Чонгук на мгновение замер, а потом медленно выдохнул, будто это прикосновение дало ему разрешение дышать. — Слушай, — сказал Чонхо. — Если что — мы с тобой. Понял? Ты не один. Если он решит что-то сделать, мы будем здесь. Мы не дадим ему тебя сломать. — Точно, — сказал Минхён. В голосе не было привычной насмешки. Он встал с кресла, подошёл к ним, засунув руки в карманы джинсов. — Мы же твои друзья. Дурацкие, шумные, но твои. Мы не бросим тебя, как бы ты ни старался нас оттолкнуть. Чонгук поднял голову. Посмотрел на них: на Минхёна, стоявшего с руками в карманах, на Чонхо, чья тяжёлая ладонь всё ещё лежала на его плече. Лицо дрогнуло, на нем мелькнуло удивление, растерянность и самое главное благодарность. Смешанные в одно целое. Он открыл рот, будто хотел что-то сказать. Не произнёс ни слова. Только кивнул, для него это движение было тяжелее любого ответа. Минхён подошёл к Тэхёну, сел рядом на пол, скрестив ноги. Посмотрел на него с серьёзным выражением лица, таким, какого Тэхён не видел у него никогда. Глаза тёмные, взгляд прямой, губы сжаты в тонкую линию. Наклонился ближе, чтобы слышал только Тэхён. Голос стал тихим, почти шёпотом: — Ты его не бросай. Он только с тобой ожил. Я не знаю, что ты сделал, но он перестал быть тем пустым парнем, сидевшим в углу и смотревшим в стену. Ты слышишь меня? Не бросай его. — Я не собираюсь его бросать, — ответил Тэхён. Голос прозвучал твёрже, чем он чувствовал внутри. Внутри всё дрожало от холодного предчувствия. — Хорошо, — сказал Минхён. Лицо чуть расслабилось. Слегка хлопнул Тэхёна по плечу, почти дружески. Улыбнулся, не насмешливо, а тепло. — Держись. Оба. Они заказали пиццу. Чонхо позвонил в доставку, кричал в трубку так, что голос разносился по всей квартире. Требовал пепперони и двойного сыра. Минхён спорил с ним: пицца с пепперони единственно правильный выбор, а сырная «просто хлеб с сыром, какой в этом смысл». Смех звучал громко, но Тэхён слышал в нём что-то другое. Все они пытались сделать этот вечер обычным, хоть он не был обычным. Подарок, завёрнутый в красивую бумагу, но внутри лежало что-то тяжёлое и неприятное. Чонгук сидел рядом с Тэхёном на кровати. Их руки иногда касались, когда они тянулись к коробке с пиццей. Каждый раз, когда они соприкасались, напряжение в теле Чонгука чуть отпускало. Дыхание становилось ровнее, будто прикосновение Тэхёна было единственным, что могло успокоить его. Чонгук брал кусок пиццы, откусывал, жевал медленно. Его взгляд иногда останавливался на Тэхёне, на том, как он улыбается, когда Минхён рассказывает очередную историю про баскетбол. В этом взгляде было столько всего, что Тэхён не мог передать словами. Всё, что они пережили за последние недели. Когда пицца закончилась, Минхён с Чонхо ушли. Чонхо громко крикнул на прощание: «Держитесь, пацаны! Если что, я всегда на связи!» Минхён просто махнул рукой, не оборачиваясь. Его плечи были напряжены. Он вышел из квартиры с тем же выражением лица, с каким уходил с поля боя. Тэхён остался в комнате. Чонгук сидел на кровати, сжимая пустой стакан из-под колы. Смотрел в стену, на ту же точку, что и раньше. Единственное, что держало его на месте. — Тебе тоже пора, — сказал он, не глядя на Тэхёна. Голос глухой, будто он говорил сквозь вату. — Я знаю. — Отец может вернуться в любой момент. Он сказал, что будет следить. Я не хочу, чтобы он тебя увидел. — Я знаю, Чонгук. Тэхён подошёл к нему, сел рядом на кровать. На безопасном расстоянии, но достаточном, чтобы чувствовать его тепло. Смотрел на профиль Чонгука: острые скулы, опущенные веки, пальцы, сжимавшие стакан так, что стекло жалобно скрипнуло под пальцами. Внутри разрасталась пустота, не заполняемая словами. Все слова казались пустыми, слишком лёгкими для того, что происходило внутри. Тэхён сделал единственное, что мог: положил руку на колено Чонгука, сжал его через ткань джинсов. Сильно, уверенно. Чтобы он почувствовал — он здесь. Он не уйдёт. — Я приду завтра, — сказал Тэхён. — И послезавтра. И всегда, когда ты позовёшь. И даже когда не позовёшь. Я не позволю тебе остаться одному. Чонгук поднял на него глаза. В них стояла усталость, тревога, и глубокая, тёплая благодарность. Она согревала Тэхёна, даже когда холод сжимал его грудь. Просто смотрел, будто впитывал лицо Тэхёна, его черты, его дыхание. Будто боялся, что этот раз — последний. — Спасибо, — сказал Чонгук. Голос сорвался на середине слова. Тэхён был уже у самой двери, когда шаги за спиной заставили его замереть. Чонгук обнял его сзади, сжал плечи, а потом резко развернул лицом к себе и поцеловал без слов, без предупреждения. Всего на минуту. На мгновение. Одно касание, возвращающее к жизни. Ровно столько, чтобы сердце снова забилось.

***

Тэхён заметил изменения на третий день после того ужина. Чонгук стал другим не сразу. Кто-то медленно выкручивал громкость его жизни вниз, делал её тише, приглушённей, лишал ярких красок. Он всё ещё улыбался, когда они встречались взглядами. Всё ещё сжимал его руку под столом. Но движения стали осторожнее, голос тише, будто он боялся, что его услышат. Пальцы дрожали, когда он держал ручку. Он чаще, чем раньше, смотрел в одну точку — на стену, на доску, на свои руки, лежавшие на парте без движения. Улыбка стала короче. Вспышка, гаснущая быстрее, чем зажигается. В глазах появилась та же тень, которую Тэхён видел в переулке, в тот первый вечер, когда всё началось. Только теперь она была глубже, темнее, словно туча, нависающая над горизонтом перед грозой. Тэхён видел это, чувствовал кожей. Воздух вокруг них стал гуще, тяжелее. Приходилось прилагать усилия, чтобы дышать. Он замечал, как Чонгук вздрагивает, когда кто-то громко говорит рядом. Как его плечи напрягаются, когда мимо проходит группа старшеклассников. Как он закусывает губу изнутри, когда думает, что никто не видит. Тэхён хотел спросить, хотел обнять, хотел забрать его из этой школы, из этого города, из всего, что давило на них. Но слова тут не помогут, нужно действие. На большой перемене он поймал Чонгука в коридоре. Схватил за рукав пиджака и затащил в пустой класс биологии. Тот самый, где пахло формалином и старыми чучелами, где они прятались уже несколько раз. Дверь закрылась за ними с глухим щелчком. Тэхён на мгновение замер, привыкая к полумраку, к запаху пыли и химикатов. — Что случилось? — спросил он. Голос прозвучал резче, чем он хотел. — Ничего, — ответил Чонгук, отводя взгляд. Смотрел куда-то в сторону, на скелет в углу, на пыльные пробирки в шкафу. — Чонгук. Чонгук поднял на него глаза. В них стояла та же тревога, что и вчера, и позавчера, и все дни после приезда отца. Только сейчас она была ближе к поверхности, не спрятанная за усталой улыбкой. Он сжал кулаки, разжал их, провёл ладонью по лицу. Жест, который Тэхён научился узнавать. Сигнал: внутри всё кипит. — Я не знаю, что делать, — сказал Чонгук. Голос дрогнул. — Он звонил сегодня утром. Сказал, чтобы я был хорошим мальчиком. Я знаю, что он имел в виду: что если заметит что-то... он сделает так, что мы больше не увидимся. Что он может перевести меня в другую школу, отправить за границу, сделать всё, чтобы мы не встречались. И я не знаю, что делать. Я не знаю, как бороться с ним. Он всегда побеждает. Тэхён смотрел на него. Он шагнул ближе, взял Чонгука за плечи, сжал их так, чтобы тот почувствовал его руки. Пальцы впились в ткань пиджака. Мышцы Чонгука были напряжены, дрожали под его ладонями. — Он не сделает этого, — сказал Тэхён. Голос ровный, без дрожи. Будто он говорил о чём-то уже решённом. — Мы не позволим. — Ты не знаешь его, — ответил Чонгук. В голосе отчаяние, пробивавшееся сквозь попытки казаться спокойным. — Он всегда добивается своего. Всегда. Я видел это. Он разрушал жизни людей, которые ему мешали. Он не остановится даже передо мной. Нет, тем более передо мной. — Тогда мы будем умнее. Будем осторожнее. Но мы не разойдёмся. Ты слышишь меня? — Тэхён сжал его плечи сильнее, почти до боли. Чтобы он почувствовал каждое слово. — Мы не разойдёмся. Я не позволю этому случиться. Даже если нам придётся прятаться, даже если нам придётся ждать, мы не разойдёмся. Чонгук смотрел на него. Глаза наполнились влагой, но он не давал ей проступить. Просто стоял и дышал, пытаясь справиться с тем, что внутри кипело. Тэхён ощущал, как его плечи дрожат под пальцами, как он пытается унять эту дрожь, как сжимает челюсти до боли. Тэхён притянул его к себе, обнял крепко, почти до боли. Чтобы тот чувствовал его тепло, его дыхание, его сердце, бившееся так же сильно, как и сердце Чонгука. Чонгук вцепился пальцами в его пиджак, дышал глубоко, пытаясь успокоиться, пытаясь поверить. — Я здесь, — прошептал Тэхён. — И я никуда не уйду. Никто не сможет нас разлучить. Ни отец, ни школа, ни кто-либо. Ты слышишь меня? Чонгук кивнул в его плечо. Дыхание становилось ровнее, пальцы разжимались. Медленно выдохнул, отпуская напряжение. — Я люблю тебя, — сказал Чонгук. Голос почти беззвучный. Но Тэхён слышал каждое слово, потому что они были сказаны для него. — И я люблю тебя, — ответил Тэхён. Они вышли из класса через десять минут. Чонгук умылся ледяной водой из-под крана в лаборантской. Глаза красные, но он держался ровно. Сжал руку Тэхёна на мгновение, прежде чем выйти в коридор. Прикосновение короткое, но тёплое. В коридоре их ждал Хосок. Вид у него был решительный, он стоял у стены, засунув руки в карманы пиджака. Брови сдвинуты, губы сжаты. — Нам нужно поговорить, — сказал Хосок. В голосе ни следа привычной насмешки, только серьёзность. — О чём? — спросил Тэхён, чувствуя, как внутри снова сжимается холод. — Выйдем во двор. Там Богом ждёт. Они вышли на улицу. Солнце светило ярко, но ветер был холодным, проникал под пиджак, заставлял съёживаться, холодил кожу на руках. Богом сидел на старой скамейке у спортзала, которую они облюбовали ещё в прошлом году. На его лице не было привычной улыбки. — Что происходит? — спросил Богом, когда они подошли. — Хосок сказал, что у вас проблемы. Что кто-то из старших достаёт вас. Я хочу знать, что случилось. Чонгук молчал. Тэхён сел на скамейку рядом с Богомом. Холод проникал через ткань брюк, дерево скрипело под его весом. Хосок стоял перед ними, смотрел на Тэхёна, потом на Чонгука. В его взгляде та же решимость, что и в коридоре. — Мы знаем, что вы встречаетесь, — сказал Хосок прямо. — Мы не слепые, и мы не глупые. И мы не против. Мы за вас. Тэхён почувствовал, как внутри наконец-то отпускает. Не полностью, но чуть-чуть. Лёд начал таять на краях. — Мы хотим помочь, — сказал Богом. — Если кто-то из-за этого вас достаёт, скажите нам. Минхён и Чонхо уже в курсе, и мы все можем... мы можем быть рядом. Мы можем прикрывать вас, если нужно. — Всё в порядке, — перебил Чонгук. Голос тихий, но твёрдый. Он взял себя в руки. — Мы справимся сами. — Вы не справитесь сами, — сказал Хосок. Сел на скамейку рядом с Тэхёном, посмотрел на него прямо, в глаза. Взгляд пронзительный. — Ты — мой друг, Тэхён. И я не позволю, чтобы кто-то делал тебе больно. Даже если это будет этот, — он кивнул в сторону Чонгука. — Мы вместе. Все. Ты понимаешь? Тэхён смотрел на него: серьёзное лицо, сжатые кулаки, решимость, всегда бывшая в нём, но редко выходившая наружу. — Спасибо, — сказал он тихо. Голос чуть дрогнул. — Не за что, — ответил Хосок. — Ты бы сделал то же самое для меня. Мы друзья, так что не отказывайся от помощи. Мы здесь. Разговор стал легче. Хосок начал шутить, Богом подключился. Через несколько минут они уже смеялись над тем, как Хосок однажды перепутал учительницу математики с новой ученицей, поздоровался с ней как с одноклассницей. Она посмотрела на него так, что он покраснел до корней волос. Чонгук улыбнулся не широко, но искренне. Тэхён видел, как напряжение в его плечах чуть отпускает, как пальцы разжимаются, как он выдыхает медленно. Впервые за день. Но когда смех стих, и Хосок с Богомом ушли, Хосок хлопнул Тэхёна по плечу и шепнул: «Держись, брат. Если что — звони в любое время», а Богом просто кивнул, сжав его руку на прощание, Чонгук снова стал серьёзным. Смотрел куда-то в землю, на свои руки, сжатые на коленях. Пальцы сжимались и разжимались. Он боролся с чем-то внутри себя. — Хосок прав, — сказал Чонгук тихо. Голос глухой, будто он говорил сам с собой. — Он прав. Мы не справимся сами. Я не справлюсь сам. — Мы не одни, — ответил Тэхён. — У нас есть они. У нас есть мы. И мы будем бороться. Вместе. — Ты прав, — сказал он. — У нас есть мы.

***

Ночь наступила слишком быстро. Чонгук лежал на кровати, глядя в потолок. По потолку танцевали тени от проезжавших машин, свет уличных фонарей проникал сквозь неплотно задёрнутые шторы, ложился на стену жёлтыми полосами. В ушах звенела тишина, она была слишком громкая, слишком пустая. Бездна, в которую он боялся заглянуть. Отец уехал вечером, чемодан исчез из прихожей, дом снова стал тихим. Но его слова остались: «Не заставляй меня вмешиваться». Они висели в воздухе, въедались в кожу, в волосы, в каждую клетку тела. Чонгук закрыл глаза. Сон не шёл. Он лежал, слушая собственное дыхание, чувствуя, как тело тяжелеет, как мысли начинают путаться, терять очертания. Реальность становилась зыбкой. Провалился в забытьё, и в этом забытьи пришёл кошмар. Он стоял в темноте. Ни звуков, ни света. Только холод не тот, что снаружи, а тот, что рождается где-то под сердцем и расползается по венам. Он проникал под кожу, забирался под рёбра, сжимал лёгкие ледяными пальцами, и каждый вдох давался с хрипом. Чонгук попытался сделать шаг и не смог. Ноги не слушались. Мало того: он опустил взгляд и увидел, как сквозь подошвы обуви прорастают чёрные, мокрые корни, пахнущие землёй. Они вросли в бетон, держали мёртвой хваткой. Не оторвать. Не убежать. В нескольких метрах от него, прямо на холодном полу, лежала фигура. Женская. Тонкая, хрупкая, в белом платье. Ткань развевалась от ветра, которого не было, медленно, как под водой. Длинные чёрные волосы разметались по полу мокрыми прядями, закрывали лицо. Одна рука вытянута в его сторону, пальцы чуть согнуты, будто она пыталась за что-то ухватиться. За него. А он не успел. — Хэвон, — выдохнул он. Голос не слушался, застревал в горле, выходил сиплым шёпотом. Она не шевельнулась. И он понял: не шевельнётся. Никогда. Она лежала здесь всегда, с той самой ночи. Лежала и ждала, а он не приходил. — Прости, — сказал он. — Прости меня. Ответа не было. Только холод сжимал горло туже. — Я не знал. Я не знал.. .Я думал, ты просто... я думал, ты справишься. Ты всегда справлялась. Ты была сильнее меня. Тишина стояла такая густая, что он слышал собственный медленный пульс, настолько тяжёлый, как шаги в пустом доме. — Я должен был быть там, — прошептал он. И сам ответил себе: — Должен был. Но меня не было. Он смотрел на её руку — ту, что тянулась к нему. Пальцы застыли в одном движении. Она звала его. До последней секунды звала. А он... он уже не помнил, что случилось в тот вечер. Помнил только, что было темно. Что было тихо. Что она осталась одна. И всё. — Ты была там одна, — сказал он. Голос стал глуше. — Я скучаю. Я так по тебе скучаю. Слова упали в пустоту. Он вдруг испугался, что она сейчас исчезнет, что темнота заберёт её обратно, и он останется один. Снова один. Он не хотел, чтобы она уходила. Не хотел смотреть на неё и не хотел, чтобы она пропадала. Каждую ночь одно и то же: он мечтал проснуться и не увидеть её, а когда она начинала бледнеть, растворяться, его накрывала паника. — Не исчезай, — прошептал он. Голос сорвался. — Пожалуйста. Ещё минуту. Я не могу без тебя. Я не могу без тебя, и я не могу смотреть на тебя, но если ты уйдёшь — что останется? Что вообще без тебя остаётся? Она не ответила. Темнота уже подбиралась к ней, облизывала края белого платья, тянула за подол. Хэвон бледнела, истончалась. Он смотрел, как она исчезает, и чувствовал, как внутри всё рвётся пополам: одна половина кричала — отпусти, хватит, перестань, а другая цеплялась за неё мёртвой хваткой — останься, не бросай меня, я не вывезу один. Он опустил взгляд на свои ноги. Корни всё ещё держали его. Может, это правильно. Может, он и должен стоять здесь вечно — напротив неё, не в силах ни приблизиться, ни уйти. Пусть он хотя бы теперь будет рядом. Хотя бы так. Но даже этого он не заслужил. Он знал это. Знал каждой клеткой. Он заслужил быть там, где она сейчас. Заслужил ту же тишину. Тот же холод. Почему он дышит, а она нет? Не заслужил. Ничего не заслужил. Ты отброс. Ты всегда будешь один. Ты должен быть там, где она. Он закрыл глаза. Темнота стала ещё глубже. Холод поднялся до самого горла, сомкнулся над головой. Он перестал бороться. Просто стоял, приросший к полу, и ждал, когда станет совсем тихо. Когда исчезнет даже пульс. И вместе с болью пришла тоска — по ней, по её голосу, по тому, как она смеялась. Он хотел бы снова услышать её смех. Но не мог. Никогда больше не сможет. Только так — во сне, в забытьи, когда боль притуплялась и она приходила к нему без укора, просто сидела рядом и молчала. И ради этого он готов был снова и снова... Он проснулся с криком, застрявшим в горле, с простынёй, сжатой в кулаках, с единственной мыслью: выключиться. Стереть себя. Перестать. А сразу за ней второй, тихой, почти нежной: увидеть её снова. Он хотел выключиться. Тело требовало этого, как наркотик, как привычка, въевшаяся в кровь. Пальцы сами потянулись к тумбочке, туда, где раньше лежала коробка, в которой было всё, что могло сделать его пустым, нечувствительным. Пусто. Только пыль на деревянной поверхности, только следы от коробки. Он замер. Паника нарастала, внутри поднималась волна отчаяния, грозившая захлестнуть с головой. Он хотел забыться — любым способом. Он схватил телефон. Пальцы дрожали, когда он нашёл контакт, не использованный больше месяца. Контакт, который стал его слабостью, его пороком, его привычкой. Нажал на вызов. Гудок. Второй. Третий. Четвёртый. Каждый гудок отдавался в груди ударом. Щелчок — автоответчик: «Оставьте сообщение». Чонгук открыл рот. Собственное, прерывистое дыхание заполнило тишину. — Это я. Мне нужно... Он замер. Экран высветил их с Тэхёном фото, тот смеялся, солнце путалось в его волосах, глаза светились теплом. Чонгук смотрел на это фото. Внутри что-то обрывалось. Он смотрел на улыбку Тэхёна, на его глаза без страха. Он сбросил звонок. Уронил телефон на пол на ковер. Сидел на кровати, обхватив голову руками. Дрожь уходила, дыхание становилось ровнее, сердце замедляло свой бег. Он не позвонил. Он не сделал этого. Он не поддался.