Двадцать секунд, которые сломали двадцать лет

Он согласился не ради денег. Не ради власти. Адиль Кочари за двадцать лет научился плевать на деньги, когда речь шла о ней - и о той, которой он не давно узнал. Элени. Их дочь. Та, о существовании которой Эсме молчала, а потом грянул гром среди ясного небо - и девочку похитил Шериф. Старый лис, враг их семей, знал всё. И поставил условие: жизнь Элени в обмен на спасение собственной жизни и Эсме. «Ты женишься на ней, Кочари. Или твоя девочка выходит замуж за моего сына.». Адиль сжал кулаки так, что костяшки побелели. Он хотел убить. Разорвать всех голыми руками. Но за спиной стояла Эсме - с глазами, полными ужаса, и он прошептал: «Да». Самолёт коснулся взлётно-посадочной полосы частного аэропорта Трабзона в 23:15. Шасси ударились о бетон с глухим стоном, точно сама земля не хотела принимать этого человека. Эсме сидела в хвосте, пристёгнутая, но готовая сорваться с места. Всю дорогу из Грузии — два часа полёта — она молчала. Смотрела в иллюминатор на чёрное море внизу и сжимала подлокотник так, что побелели костяшки. Адиль сидел в передней кабине, за перегородкой, но она чувствовала его взгляд. Всегда чувствовала. Через стены, через километры, через двадцать лет. Эсме вылетает из самолета, как разъярённая тигрица. Каблуки дробят асфальт, чёрные волосы треплются на сыром ветру с моря. Адиль настигает её через пять шагов — хватает за локоть, резко разворачивает. — Эсме, - его голос раздался за спиной, когда трап опустился. — Дай мне объяснить. Всё не так, как ты думаешь. Она не обернулась. Схватила свою сумку  и застучала каблуками по металлическим ступеням вниз. Ночь Трабзона ударила в лицо сырым ветром с запахом рыбы, соли и предательства. — Эсме! — крикнул он, спускаясь следом. — Стой! Она уже бежала к его пикапу. Чёрная машина стоял у служебного входа. Ключи… она сунула руку в карман  — да, те самые, которые она взяла у Адиля за приданое. Двигатель взревел. Она опустила стекло, даже не глядя на него. В свете фар он стоял — огромный, в чёрной рубашке с закатанными рукавами, с синяками под глазами, которые не скрывала даже ночь. Он не спал четыре ночи. С тех пор как Элени похитили. — Эсме, прошу, — он сделал шаг. — Не делай этого. Поговорим. Она повернула голову. Её глаза горели таким огнём, что он невольно отступил на полшага. — Эсме, Эсме да! — Кочари geber da! — крикнула она, перекрывая рёв мотора. Пикап сорвался с места. Он остался в облаке выхлопных газов, сжимая кулаки. Секунда замешательства — и он бежит к другой машине. Вдавливает педаль газа в пол. Гонка по ночному Трабзону — как горячка. Она обгоняет грузовики, он не отстаёт. В зеркале заднего вида Эсме видит его фары — два хищных глаза. «Попробуй догони», — шепчет она и давит на газ ещё сильнее. Он видел, как её фары петляют между грузовиками, как она проскакивает на жёлтый. «Бешеная», — подумал он с тоской и гордостью. Всегда была такой. Но пикап знает дорогу в его собственный дом. Куда же ещё ей ехать? Туда, где хранилась вся его жизнь — в старой мастерской. Она припарковалась внизу, вылетела из пикапа, даже не заглушив двигатель. Стучит каблуками по бетонной дорожке. Дверь в мастерскую не заперта — как всегда, Адиль ничего не меняет в привычках. Эсме входит в полумрак, пахнущий машинным маслом, железом и — им. Каменные стены, гаечные ключи на верстаке, запах дерева. Через двадцать секунд дверь взрывается ударом ноги. Адиль влетает внутрь, матерясь сквозь зубы. — Ты приехала в мой дом, — рычит он. — Взяла мою машину. Что дальше? Подожжёшь всё? — А почему бы и нет? — она медленно поворачивается, берёт с полки банку с растворителем. — Хочешь посмотреть? — Поставь. — Не поставлю. Бах. Банка летит в стену. Жидкость растекается по камню. — Эсме, — уже почти спокойно, но это спокойствие страшнее крика. — Прошу. — Просишь? — она смеётся и швыряет в него тяжёлым гаечным ключом. Он едва уворачивается. — Ты забыл, как я просил тебя не разрушать все!  Она хватает хрупкую рамку с его фотографией. — Эсме! Хватит! Я не в настроении. - он делает шаг вперёд. — А я, думаешь, в настроении?! — она швырнула рамку  — и бьёт её об пол. Стекло разлетается вдребезги.  — Ты обещал мне! Ты смотрел мне в глаза, когда мы были здесь и обещал, что как только всё закончится, ты разведёшься со мной. Что ты будешь добиваться меня, как двадцать лет назад! Я думала что мы наконец станем нормальной семьёй — с дочерью, с жизнью, с… — её голос сорвался. — Я помню, что обещал, — сказал он, делая шаг вперёд. — Ты помнишь?! — она расхохоталась горько. — А знаешь, как ты вёл себя со мной последние несколько дней? Холодно. Остранённо. Ты даже не смотрел на меня, Кочари! Как будто я — мебель. Как будто ты уже разлюбил, пока искал спасать нашу дочь! — Не смей этого говорить, — предупредил он. — А что мне говорить?! — она схватила тяжёлый гаечный ключ и с грохотом обрушила его на верстак. Инструменты разлетелись. — Ты холоден со мной, ты молчишь, ты… Если ты меня разлюбил, так и скажи! Пошёл к чертям! Я не буду умолять мужчину, которому плевать! — Плевать?! — теперь заорал он. — Ты думаешь, мне плевать? Я искал нашу… Нашу с тобой дочь! Ту, которую я потерял двадцать лет, даже не зная о её существовании! Ты представляешь, что я чувствовал, когда понял, что могу потерять её ещё раз, только что успев узнать? Он приблизился, его тень накрыла её. — Я не позволю, чтобы наша дочь жила хоть один день без матери или отца. Не позволю, чтобы её насильно выдали замуж за какого-то… — голос дрогнул. — Чтобы она повторила судьбу её родителей. Ты хоть понимаешь? Тимур сказал: либо я женюсь на его дочери, либо Элени женится на его сыне. Что я должен был сделать, а? Что?! — Что ты должен был сделать? — она отступила, но не от страха — от ярости, которая переполняла её. — Ты должен был найти другой способ! Ты — чёртов Адиль Кочари! Ты всегда находил выход! — Какой? Какой, Эсме?! — он уже почти перешёл на крик. — Умолять Шерифа? Отдать ему половину бизнеса? Я перебрал всё. У меня были часы. И я выбрал… я выбрал её жизнь. Даже если ценой — моя жизнь с тобой. Она молчит. Дрожит. — А теперь ты приходишь и крушишь мою мастерскую, — говорит он уже тише, но с болью. — Кричишь, что я холоден. Я не спал четыре ночи, Эсме. Я летел в Грузию, торговался с бандитами, пытался найти нашу дочь… Когда я смотрю на тебя… я вижу её. И свои двадцать лет ада. Какая тут нежность? Я просто пытаюсь выжить и не сойти с ума до тех пор пока не найду ее. — Уйди! — она замахнулась свободной рукой, чтобы дать пощёчину — со всей силы, со всей болью, со всеми двадцатью годами унижения и ожидания. Но он был быстрее. Он перехватывает её руку — быстрее, чем она успевает моргнуть. Его ладонь — большая, теплая — смыкается вокруг её запястья стальным кольцом. И тут она, от неожиданности и силы собственного замаха, теряет равновесие. Каблук скользит по полу, и она падает… прямо в его грудь. Он успевает подхватить её второй рукой — за талию, крепко, по-прежнему. Они замирают. В мастерской тихо. Только слышны тяжёлое, рваное дыхание двоих. Её — частое, сбитое, пахнущее гневом и страхом. Его — глубокое, хриплое, сдерживающееся уже на пределе. Она поднимает глаза. В полумраке мастерской, в тусклом свете одинокой лампы над верстаком, она видит его лицо. Те же глаза, в которые она влюбилась двадцать лет назад — зеленые, глубокие, с золотыми искрами. Но теперь под ними — тёмные круги. Синяки от бессонницы. Морщинки в уголках — от боли, от слёз, от скрежета зубов по ночам. Он удерживает её. Одна его рука — на её талии, пальцы впиваются в ткань рубашки. Вторая — всё ещё держит её запястье, прижимая к своей груди. Их тела соприкасаются. Их лица в двух сантиметрах. Она чувствует запах его кожи — табак, дождь, пот, что-то невыносимо родное. Он видит, как дрожат её ресницы, как сжаты губы, как в глазах — ненависть или желание, которые невозможно различить. — Отпусти, — шепчет она, но голос ломается. — Нет, — отвечает он так же тихо. — Не отпущу. Его глаза скользят по её лицу. Он смотрит так, будто видит впервые. Или в последний раз. — Я не уйду. Даже если ты разобьёшь здесь всё до последнего винтика. Даже если проклянёшь меня всеми богами. Я всё это сделал — каждую сделку, каждую ночь без сна — ради тебя. И ради неё. Чтобы вы были в безопасности. — Отпусти, — выдыхает она — Нет, — он наклоняет голову ниже, касается лбом её лба.  Её веки дрожат. Ей хочется ударить его. Поцеловать. Упасть на колени. Убить. Всё сразу. Она дёргает руку для пощёчины — инстинктивно, по привычке — но он всё ещё держит её запястья одной рукой, сильной, как стальной захват. Пальцы смыкаются до белых костяшек. — Пусти! — Нет. Она дышит ему в губы. Вибрация её гнева передавалась ему через кожу. И тогда Адиль сделал то, чего не делал двадцать лет. И то чего желал так долго. Он накрывает её губы своей. Сначала это было почти нежно. Почти. Его губы коснулись её губ неуверенно, как будто он разучился целоваться, но потом не осторожно как будто бы целуют на краю пропасти — жадно, грубо, с привкусом крови от прикушенной губы. Её нижняя губа оказывается зажатой между его, и он втягивает её, как будто бы человеку дали воздух.   Эсме замерла на секунду. И пыталась вырываться, но её тело предательски расслабилось, потянулось к нему. А потом она ответила. Зубами, языком, стоном, который вырвался из самой глубины, из той части души, которую она двадцать лет держала на замке. Она вцепилась в его волосы на затылке, и потянула, заставляя наклонить голову ещё ниже. Он зарычал — низко, гортанно — и прижал её к себе так, что она почти перестала дышать. Их поцелуй стал неуправляемым. Мокрым, глубоким, с прикушенными губами и солёным привкусом слёз — её или его, уже не разобрать. Двадцать лет жажды. Двадцать лет, когда они были раздельно, но думали только друг о друге. Двадцать лет, когда каждый удар сердца отбивал одно и то же имя. Всё полетело на пол за двадцать секунд.  Адиль оторвался от её губ, чтобы перевести дух. Их лбы соприкасались. Он смотрел в её глаза — расширенные, влажные, потемневшие от желания. — Если ты сейчас скажешь «нет», я остановлюсь, — прошептал он хрипло. — Но если нет… — Заткнись, — она сама потянулась к его рубашке. Пуговицы разлетелись в стороны. Он даже не пытался их удержать. Ткань упала на пол, обнажая его грудь — широкую, сильную, покрытую шрамами. Шрамы были старыми — и новыми. Там, где пуля задела живот от нее.  Эсме проводит ладонью по его животу — мышцы напрягаются под её пальцами, и он шумно выдыхает. Маленькая, хрупкая по сравнению с ним — она едва достаёт макушкой до его подбородка, её талию он может обхватить одной рукой — но в ней столько огня, что он готов сгореть заживо. Он подхватывает её под бёдра — его огромные ладони ложатся на её ягодицы, пальцы впиваются в мягкую ткань брюк — и приподнимает. Она обвивает его талию ногами, чувствуя, как его твёрдость упирается в неё даже сквозь слои одежды. Он несёт её в угол мастерской, туда, где на полу расстелен старый ковёр. — Ты даже не представляешь, — прошептал он, — как я жаждал этого. — Покажи, — ответила она, расстёгивая его ремень. Он помог ей сдёрнуть брюки, оставаясь в боксерах. И в тот же миг его руки потянулись к её платью — он нашёл молнию, дёрнул вниз. Шёлк скользнул по её плечам, груди, бёдрам, упал к ногам. Она осталась в тонком кружеве — чёрном. Адиль замер. Посмотрел на неё — снизу вверх, медленно, как будто видел впервые. Его зрачки расширились. — Боже… — выдохнул он. Она ждала двадцать лет услышать это слово именно так. Он подхватывает её под бёдра — его огромные ладони ложатся на её ягодицы, пальцы впиваются в мягкую ткань брюк — и приподнимает. Она обвивает его талию ногами, чувствуя, как его твёрдость упирается в неё даже сквозь слои одежды. Он несёт её в угол мастерской, туда, где на полу расстелен старый ковёр. Она падает на спину. Ковёр пахнет пылью и временем. Он нависает сверху — огромный, тёмный силуэт на фоне мигающей лампы. В его глазах горит голод. Голод волка, который двадцать лет ждал этого дня как последнего. --- Флешбек: на берегу Фуртуны Им обоим по двадцать.  Он приходит в сарай, волосы отросли и падают на глаза. Она приходит каждый день  — будто случайно — садится на старый ящик и поёт тихо, под нос, сочиняя свои песни. У неё голос мягкий, чуть хрипловатый, от которого у него внутри всё переворачивается. В тот вечер она записывала что-то на маленький диктофон — сидела на берегу, в заброшенном сарае, который они тайком превратили в своё убежище. Солнце садилось в море, вода была маслянисто-оранжевой, а она, босая, с растрёпанной косой, напевала: «Где ты, мой мальчик с глазами шторма?» Он вошёл тихо, но она почувствовала — обернулась, улыбнулась. И у него остановилось сердце. — Что ты со мной делаешь? — спросил он, садясь рядом. — Я не могу работать. Не могу есть. Только о тебе думаю. Она покраснела до корней волос. Опустила глаза. — Я тоже. Он потянулся к её губам — медленно, боясь спугнуть. Их первый поцелуй был нежным, как утренний прибой. Но когда её руки обвили его шею, когда она прижалась всем телом, он потерял контроль. Они упали на старый матрас, который кто-то бросил в сарае. Он помнит, как дрожал, расстёгивая пуговицы её рубашки — впервые видел грудь девушки, маленькую, с тёмными сосками, которые встали от его дыхания. Она не отводила глаз — смотрела прямо, доверчиво и испуганно одновременно. — Я боюсь, — прошептала она. — Я тоже, — ответил он. — Но я никому не дам тебя обидеть. Клянусь. Он вошёл в неё медленно, останавливаясь каждый раз, когда она морщилась. Она впилась ногтями ему в спину, закусила губу, но не заплакала. А потом — боль прошла, и её тело расслабилось, и она застонала — первый раз в своей жизни — тихо, удивлённо, сладко. После они лежали на матрасе, глядя в дырявую крышу на первые звёзды. Он гладил её волосы, она чертила пальцем узоры у него на груди. — Ты мой, — сказала она. — Навсегда, — ответил он. Он не знал тогда, что навсегда — это двадцать лет разлуки и мастерская, где они сейчас… --- Он целует её шею — от ямочки у ключицы вниз, к груди. Его губы находят сосок — сначала один, потом другой. Он берёт его в рот медленно, обводит языком, чувствует, как она выгибается, как её пальцы впиваются ему в плечи. Она стонет — громко, не стесняясь. В мастерской пусто, никого. Только они и двадцать лет нетерпения. — Адиль… — её голос — мольба. Он поднимает голову, смотрит ей в глаза. — Что? — Пожалуйста, — шепчет она. — Хватит терпеть. Он стаскивает с неё брюки одним рывком — ткань трещит по шву. Её трусики — чёрные, кружевные — он срывает зубами. Она смеётся сквозь слёзы — нервно, счастливо. Он тоже улыбается — впервые за много дней. — Ты не изменилась, — говорит он, проводя ладонью по её бедру. Кожа гладкая, горячая. — Всё так же торопишься. — А ты всё так же медлишь, — она приподнимает бёдра, прижимаясь к его напряжённой плоти через ткань его брюк. — Двадцать лет ждала. Не заставляй больше. Он расстёгивает ремень, ширинку. Освобождается — и она видит его. Большой, твёрдый, пульсирующий. У неё перехватывает дыхание. В шестнадцать он был меньше. Или ей просто кажется. — Смотри на меня, — командует он, устраиваясь между её ног. — Не закрывай глаза. Хочу видеть твоё лицо, когда я войду в тебя в первый раз за двадцать лет. Он входит медленно. Дюйм за дюймом. Она сжимает его — горячо, влажно, тесно — и стонет, запрокидывая голову. Он чувствует, как её стенки пульсируют вокруг него. Как она дрожит. — Всё… — шепчет он, когда входит до конца. — Я дома. Она не отвечает. Потому что слёзы текут по вискам, и она не может говорить. Он начинает двигаться. Сначала медленно, раскачиваясь в ней, как на волнах. Потом быстрее. Жёстче. Каждый толчок — как удар, каждый удар — как «я тебя не отпущу». Она царапает ему спину, оставляя красные полосы. Он вжимает её в ковёр, целует в губы, в шею, в плечи, кусает мочку уха. — Сильнее, — просит она. — Не жалей. И он не жалеет. Он приподнимает её бёдра, закидывая её ноги себе на плечи, и входит глубже. Её крик разносится по мастерской — высокий, счастливый, отчаянный. Она кончает первой — волна накрывает её с головой, мышцы сжимаются вокруг него так сильно, что он почти теряет сознание. — Ещё, — шепчет она, когда судороги проходят. — Не останавливайся. Он переворачивает её на живот, приподнимает таз — и входит сзади. Глубоко. Грубо. Теперь он не сдерживается. Каждый толчок — это «прости», «люблю», «не уходи». Он сжимает её запястья за спиной одной рукой — второй держит за волосы, слегка натягивая, заставляя выгибать шею. Она стонет в ковёр, выплёвывая пыль и слёзы. Ей больно? Ей сладко. Ей всё равно. Она чувствует только его — большой, горячий, неистовый. — Сейчас, — рычит он. — Сейчас. Он кончает с её именем на губах — громко, хрипло, почти больно. Его тело содрогается, он падает на неё, тяжелый, потный, не в силах оторваться. Их сердца колотятся в унисон. —  Тишина после бури Долгое время в мастерской слышно только хриплое дыхание и капли пота, падающие с ее волос на его ключицы.. Она лежит на нем, уткнувшись лицом в его грудь. Он гладит её по спине — кончиками пальцев, легко, как когда-то в сарае на берегу.  Адиль приподнимается на локтях, смотрит на неё. Эсме — растрёпанная, раскрасневшаяся — отвечает ему взглядом. — Что теперь? — тихо спрашивает она. Он улыбается — впервые за двадцать лет. По-настоящему. — Теперь, — он целует её в макушку, — я не женюсь на дочери Тимура. Даже если мне придётся заплатит. Я приду к тебе как и обещал. Буду добиваться тебя заново. Каждый день. Каждую минуту. А когда ты простишь меня — мы снова поженимся и станем семьёй. Настоящей. Вместе с Элени. Она молчит. Потом поднимает голову и смотрит на него — серьёзно, строго. — Если ты соврёшь мне снова… я не только разгромлю мастерскую. Я сожгу твой дом. Твой самолёт. Твой пикап. И тебя вместе с ними. — Договорились, — улыбается он. Она целует его — нежно, долго, как в первый раз. А за окном мастерской вставало солнце над Трабзоном. Новый день. Новая жизнь. И двадцать лет терпения наконец-то закончились. В мастерской — тишина и два человека, которые наконец-то перестали убегать.