Она смотрела на меня так, как будто я был единственным человеком на земле. В автобусе, который увозил нас в новую жизнь, она сказала: «У меня есть что тебе сказать». Я так и не узнал, что это было. Полиция забрала меня, а она бежала за машиной, пока не упала. В камере я жил только воспоминаниями о её руках в моих. А когда она пришла — её глаза были пусты. Холодны. Разбиты. И она сказала, что выходит за другого. Самое трудное, что я когда-либо делал — это уйти, всё ещё любя её.

Время от времени им приходилось фотографироваться. Вместе. С актёрами, с журналистами, с важными гостями. Каждый раз, когда их ставили рядом, Улаш чувствовал, как воздух становится плотнее. И каждый раз, когда его рука ложилась на её талию — случайно? или нет? — он чувствовал, как она замирает на долю секунды. Её дыхание сбивалось. Он слышал это даже сквозь музыку.

Крепкая бутылка развяжет любому человеку плетенный язык. Без страха и стеснений.

— Тебе-то что? Тебе-то что? Я назову свою дочь Алейной. Тебе какое дело? Разве не я её мать? Я назову её Алейной. Адиль встал, подошёл к ней вплотную. Он был выше на голову, смотрел сверху вниз. — Я что, сосед? Я её отец. Если я буду делиться своей долмой, то имя я дам. Она разозлилась по-настоящему. Подняла палец. — Ничего подобного. Слушай, Кочари, если у меня родится дочь, я назову её Алейной. Заруби себе на носу. Если родится мальчик, то не буду вмешиваться. Назови, как хочешь.

— Я что, ещё одного ребёнка прошу, что ли? Эсме вспыхивает. Замахивается — но бьёт его не сильно, скорее ласково, открытой ладонью в грудь. — Кочари!