Привет из 2103-го

Сектор «Анабиоз-Центральный» располагался на самом глубоком, восьмом подземном ярусе Сеула. Здесь не было симуляции солнечного света или шума океана, как на жилых уровнях. Стены из матового био-пластика глушили любые звуки, а воздух был пропитан тонким ароматом ментола и хладагента* — специфическим запахом, который Мин Юнги чувствовал на своей коже даже дома. В 2367 году гибернация* давно перестала быть экспериментом. Это был отлаженный, почти конвейерный процесс. Комплекс, в котором работал Юнги, хранил тысячи капсул — «коконов», в которых спали люди из самых разных эпох, начиная с конца XXI века. Обязанностью Юнги, как ведущего специалиста по лингвистической и культурной адаптации, было не просто следить за стабильностью нейро-функций, он был первым, кого видели «проснувшиеся». Доктор Мин был человеком, который должен был мягко объяснить испуганному, дезориентированному пришельцу из прошлого, что его мира больше нет. Но в ночные смены, когда сектор погружался в абсолютную тишину, Юнги занимался тем, что по-настоящему согревало его холодную жизнь: копался в уцелевших терабайтах «Старого Интернета» — огромного хаотичного массива данных, который система маркировала как «Мусорный сегмент XXI века». Для человека XXIII века, чья приватность защищалась жесткими законами био-паспортов* это казалось дикостью. Люди прошлого добровольно отдавали свои лица, голоса и мысли бездонной сети. — Опять копаешься в кладбище данных? — голос Чон Хосока, его напарника, заставил Юнги вздрогнуть. Хосок лениво покручивал в пальцах полупрозрачный куб с питательной смесью. — Там же один мусор. Спам, обрывки блогов. Не понимаю я тебя, Мин. Наверху сейчас транслируют новый синестезический концерт. А ты сидишь в этой сырости. — Зайди в Омниум* или поднимись наверх, Хосок. Я подстрахую, если пойдет сбой по квантовому охлаждению, — Юнги мягко улыбнулся, давая понять, что не злится. — Ты святой, Юнги. Или сумасшедший, — Хосок с готовностью натянул на глаза легкий обруч виртуального интерфейса. Его взгляд тут же остекленел — он ушел в свой идеальный цифровой рай. Юнги остался один. В операторской тихо гудели насосы, качающие жидкий азот. Он углубился в зашифрованный каталог под индексом «2101-2105». Его внимание привлекла чудом уцелевшая ссылка, сохранившая рабочий скрипт. «Дневник П. ЧМ. Запись №14. Март, 2103 год». Юнги лениво кликнул по файлу, ожидая увидеть очередные бытовые жалобы из прошлого. Картинка на плоском архивном экране была двухмерной и дерганой. Но когда объектив сфокусировался, Юнги поймал себя на том, что перестал дышать. На него смотрел парень. На вид ему было года двадцать два. У него были невероятно светлые волосы, которые забавно пушились на макушке, и пухлые, тронутые легкой улыбкой губы. Он сидел в комнате, залитой странным, непривычно желтым светом настоящего, не купольного солнца. — Привет, друг! Кем бы ты ни был, — произнес парень. Его голос был мягким, чуть хриплым, с забавными интонациями начала XXII века. — Я долго не записывал, потому что у нас три дня не было электричества из-за бури. Нам снова урезали квоты на чистую воду, так что сегодня я праздную — у меня есть целая бутылка настоящей фильтрованной воды без привкуса железа. Настоящая роскошь, да? Парень покрутил в руках пластиковый сосуд и тихо рассмеялся. От этого смеха его глаза сузились в две аккуратные, светящиеся теплом полоски-полумесяцы. Юнги почувствовал, как внутри него что-то болезненно ёкнуло. В его мире, в 2367 году, люди не улыбались так. Все были идеальными, оптимизированными благодаря легкому нейро-допингу*, регулирующему эмоции. В этой же улыбке незнакомца из прошлого была пугающая и одновременно притягательная смесь искренней радости и глубокой грусти. Этот мальчик жил в разваливающемся мире, но радовался бутылке чистой воды. — Мой друг Тэхён говорит, что нам нужно подавать заявку на гибернацию, — продолжил парень на видео уже более серьезно. Он подтянул колени к груди и обхватил их руками. — Говорит, что правительство строит новые крио-капсулы* под Сеулом. Мол, уснем на пару сотен лет, а проснемся, когда небо снова станет синим, а трава — зелёной. Но мне страшно. Уснуть и проснуться, когда все, кого ты знаешь, уже превратились в пыль… Разве это жизнь? Я хочу жить здесь. Даже если пол дрожит от подземных толчков. Ладно, что-то я расклеился. Меня зовут Чимин, если я вдруг забыл упомянуть. Пак Чимин. До завтра, друг. Чимин протянул руку к камере, его пальцы на секунду перекрыли объектив, и видео оборвалось, сменившись серым системным шумом. Юнги сидел неподвижно в полумраке лаборатории, слушая мерный, басовитый стук приборов. В груди разливалось странное, горячее чувство, похожее на фантомную боль. Этому видео было двести шестьдесят четыре года. Юнги был абсолютно уверен, что этого хрупкого мальчика, панически боявшегося «долгого сна», давно не существует. Что его страхи, его мягкие волосы и его невероятная улыбка рассыпались в прах за два века до того, как сам Юнги появился на свет. Юнги глубоко вздохнул, затем завел системную команду «Сохранить в локальный кэш», привязал этот мертвый блог к своему личному терминалу и поймал себя на мысли, что отчаянно хочет узнать о судьбе Пак Чимина как можно больше.