Привет из 2103-го

Утро началось как обычно. Поток задач, автоматические уведомления, плановые пробуждения и обновление архивных контрактов следовали друг за другом с безупречной точностью. За десять лет работы Юнги настолько привык к этому ритму, что многие действия выполнял почти машинально. И все же сегодня что-то изменилось. Каждый раз, когда взгляд случайно цеплялся за внутреннюю сеть комплекса, он вспоминал короткую системную строку: «Обнаружены архивы с ограниченным уровнем доступа». Несколько раз за утро он почти поднялся со своего места. Дойти до кабинета Ким Сокджина не составляло труда. Достаточно было пересечь два коридора и воспользоваться служебным лифтом. Но что он скажет? «Я хочу получить доступ к материалам человека, видеоблог которого смотрю каждый вечер без всякой необходимости?» Даже мысленно эта фраза звучала нелепо. Он попытался придумать логичное обоснование: проверка поврежденных контрактов, сверка архивных данных, ошибка в системе — каждая причина казалась искусственной. К полудню Юнги все-таки оказался возле отдела ментальной реконструкции. Двери бесшумно разошлись в стороны. Навстречу вышел Сокджин. — Добрый день, Мин Юнги. — Добрый день. Несколько секунд они просто стояли друг напротив друга. — Ты пришёл ко мне? — спокойно спросил Сокджин. Юнги почувствовал странную заминку. Еще пять минут назад он без труда сформулировал бы любую мысль. Сейчас же мозг словно блокировал его когнитивные способности, собственное тело перестало ему подчиняться. — Я хотел… Он замолчал. Сокджин терпеливо ждал. — Я хотел уточнить некоторые особенности новой процедуры. — По поводу третьей поправки? — Да. — Разумеется, можем обсудить. Юнги уже собирался продолжить, когда в конце коридора раздались быстрые шаги. Они оба обернулись. К ним шел мужчина лет пятидесяти. Его одежда была безупречной, как и у всех жителей города, но двигался он непривычно медленно, словно каждый шаг требовал усилия. Юнги сразу его узнал. Четыре года назад он сопровождал его пробуждение. Контракт был заключен еще в XXI веке. Семья должна была проснуться вместе с ним. Но ни один из родственников так и не был найден в архиве. Мужчина остановился совсем рядом. Некоторое время он молчал, затем посмотрел на Сокджина. — Я хочу пройти процедуру очистки памяти. — Ни голос, ни лицо мужчины не выражали ничего, кроме невероятной усталости. Сокджин кивнул. — Назовите причину обращения. Мужчина долго смотрел куда-то мимо них. — Я больше не хочу помнить. Повисла тишина. — Конкретнее. — Четыре года назад я думал, что смогу привыкнуть. Мне говорили, что адаптация требует времени. И я правда пытался: я посещал программы интеграции, изучил ваш мир, получил работу. Я научился пользоваться всеми системами. Он ненадолго замолчал. — Но каждое утро я просыпаюсь и несколько секунд думаю, что нахожусь дома. А потом понимаю, что его давно нет. Как бы я не пытался убедить себя, что теперь мой дом здесь, я не могу… Юнги почувствовал, как что-то болезненно сжалось внутри. — У меня была жена, дочь и младший брат. Они существуют только в моей памяти. И чем дольше я живу, тем страшнее становится единственное место, где они еще живы. Он впервые посмотрел прямо на Сокджина. — Я не хочу забывать их. Но и жить с этим тоже больше не могу. Поэтому я прошу вас забрать у меня эти воспоминания. Сокджин внимательно выслушал его, в нём не было сочувствия, но холодности тоже. Джин слушал его как врач, которому ежедневно приходится иметь дело с неизбежным. — Ваш запрос соответствует действующим нормативам. После прохождения обязательной диагностики процедура может быть назначена. Мужчина медленно кивнул. — Спасибо. Он поблагодарил так, словно ему сообщили не о стирании собственной жизни, а о давно желаемом облегчении. Когда он ушел, в коридоре снова стало тихо. Юнги продолжал смотреть ему вслед. Перед глазами неожиданно возникло лицо Чимина. «Мне кажется, это очень красивая форма исчезновения.» Он почти услышал его голос. «Все будут говорить: «Он выжил». Но что именно выживет?» Юнги перевел взгляд на Сокджина. Тот спокойно просматривал уже появившиеся на браслете документы. Сейчас. Вот сейчас можно было спросить. Задать всего один вопрос: «Можно ли получить доступ к архиву Пак Чимина?» Слова уже почти сорвались с губ, но вместо этого он произнес совсем другое: — Благодарю за разъяснения по новой процедуре. Сокджин слегка кивнул. — Рад был помочь. Они разошлись в разные стороны. И всю оставшуюся смену Юнги не мог избавиться от мысли, что несколько минут назад впервые встретил человека, который боялся не смерти. Он боялся собственной памяти. И, возможно, Пак Чимин тоже боялся именно этого — одиночества. До конца смены оставалось чуть больше двух часов. Юнги вернулся в архивный сектор и занял свое место перед прозрачной консолью. Над поверхностью медленно вращались десятки служебных окон, автоматически сортируя запросы. Он смотрел на них, но будто бы не видел. Перед глазами снова и снова возникало лицо мужчины. «Я больше не хочу помнить». Эта фраза никак не исчезала. Юнги никогда раньше не задумывался, сколько людей, переживших анабиоз, действительно находят свое место в новом мире. В отчетах всегда указывались проценты успешной адаптации, профессиональной интеграции. Он сам много раз просматривал подобные документы. Но ни в одном из них не существовало графы «скучает по дому» или «каждую ночь вспоминает голос матери». Такие показатели система не учитывала. Юнги почти машинально открыл внутренний реестр статистики. Запрос был самым обычным: «Количество добровольных процедур ментальной очистки среди лиц, прошедших анабиоз». Ответ появился мгновенно: за последние 25 лет — 18,7%. Юнги несколько секунд смотрел на цифру. Почти каждый пятый. Он открыл дополнительную информацию. Самой распространенной причиной значилось: «Стойкая невозможность психологической интеграции в современное общество». Ниже шли менее формальные пояснения: — «Навязчивые воспоминания о прежней жизни». — «Утрата всех социальных связей». — «Хроническое чувство отчуждения». Он медленно закрыл окно. В памяти снова всплыл голос Чимина: «Мне кажется, это очень красивая форма исчезновения». Тогда Юнги решил, что тот просто философствует. Теперь эти слова звучали совсем иначе. На панели вспыхнуло новое уведомление: «Пациент № А-7714. Статус: подготовка к добровольной очистке памяти.» Юнги не сразу понял, что речь идет о том самом мужчине. Почти не отдавая себе отчета в своих действиях, он быстро поднялся — Отдел ментальной реконструкции находился всего несколькими этажами выше. Коридор был почти пуст. Возле одной из стеклянных стен стоял тот самый мужчина и смотрел на город. Юнги остановился рядом. Некоторое время они молчали. — Вам страшно? — неожиданно для самого себя спросил Юнги. Мужчина не сразу ответил. — Нет. Еще одна долгая пауза. — Мне было страшно четыре года назад. Сейчас я просто устал. — Он улыбнулся. — Забавно. Я всю жизнь боялся умереть. А теперь добровольно иду на то, чтобы отказаться от того единственного, что осталось от моей прежней жизни. Юнги не нашелся что сказать. — Знаете… — тихо продолжил мужчина. — Иногда я специально не сплю, потому что во сне снова оказываюсь дома. Снова слышу смех дочери, жена опять ворчит, что я разбросал вещи. Потом просыпаюсь и первые несколько секунд счастлив. Но потом понимаю, что это было триста лет назад. В вашем мире память не дар, она источник неизлечимой боли. Он наконец повернулся к Юнги. — Вы давно работаете здесь? — Десять лет. — Тогда скажите честно… После процедуры перестанет болеть? Юнги открыл рот, но так и не смог ответить. Он просто этого не знал, чувство боли было ему не знакомо. Из дверей показался Сокджин как всегда спокойный и безупречно собранный. — Время назначенной процедуры. Мужчина кивнул, сделал несколько шагов, потом вдруг остановился. — Если бы можно было выбрать еще раз… Я бы остался. Даже если бы умер через год. Потому что лучше прожить один год рядом с теми, кого любишь, чем триста лет искать их лица среди чужих людей. Он больше ничего не сказал. Сокджин спокойно провел его внутрь. Двери бесшумно закрылись. Юнги остался один в пустом коридоре. Впервые за долгое время он почувствовал, что внутри него происходит что-то, чему не было названия в его мире. И впервые мысль о Пак Чимине перестала быть обычным любопытством. Если Чимин действительно пережил анабиоз… Юнги очень хотел, чтобы тот никогда не произнес слова: «Я больше не хочу помнить».