Привет из 2103-го

Несколько секунд камера снимала только потолок, потом раздалось тихое ругательство, изображение качнулось, и наконец в кадре появился Чимин. — Вот теперь вроде бы нормально. Он придвинулся ближе, внимательно посмотрел в объектив и вдруг нахмурился: — Кто вообще это будет смотреть? Несколько секунд он молчал, а потом тихо усмехнулся. — Что ж, друг, если ты существуешь, привет. За окном что-то негромко загрохотало. Чимин автоматически повернул голову в сторону окна, прислушался и только потом спокойно выдохнул: — Нет, это не землетрясение. Просто снова что-то рухнуло. — Он говорил об этом с такой привычной усталостью, будто рассказывал о погоде. — Сегодня я опять повздорил с отцом. Вернее, не так, мы не поссорились, а просто громко разговаривали на не самую приятную для меня тему. Мы говорили о гибернации. — Он закатил глаза и, откинувшись на спинку стула, устало потер лицо. — Если честно, мне кажется, родители уже все решили. Говорят, это шанс выжить. Что через сто или двести лет всё снова станет нормальным, технологии восстановят атмосферу, города отстроят заново. Мы просто заснем, а потом откроем глаза уже в хорошем мире. Звучит красиво, — Он ненадолго замолчал. — Только я не понимаю, почему все так уверены, что открою глаза именно я. Чимин снова посмотрел прямо в камеру. — Вот ты как думаешь? Допустим, тебе двадцать лет. У тебя есть родители, друзья, любимые улицы, сосед, который каждый вечер играет на гитаре так ужасно, что хочется выбросить инструмент из окна…— Он тихо усмехнулся. — У тебя есть любимая кофейня и дурацкая привычка покупать слишком острый рамён, хотя потом ты сильно жалеешь об этом. Есть первый снег, запах квартиры после маминой уборки. У тебя есть всё, а потом ты ложишься спать. И просыпаешься через сколько? Сто лет? Двести? И теперь у тебя нет ничего: ни родителей, ни друзей, возможно, даже языка, на котором ты говорил нет. Он медленно покачал головой. — И мне предлагают считать, что это спасение. А мне кажется, это очень красивая форма исчезновения. Все будут говорить: «Он выжил». Но если от моей жизни не останется вообще ничего, что именно выжило? Моё тело или имя, или фото из семейного альбома? Он на секунду улыбнулся. — Хотя, может, это я драматизирую. Мама говорит, что я слишком много думаю, а папа, мне просто страшно. Тэхён вообще считает, что через двести лет нас будут лечить за пять минут и кормить настоящей клубникой зимой. — Тут Чимин тихо рассмеялся. — Честно говоря, этот аргумент пока самый убедительный. Он снова замолчал. За окном завыла сирена, где-то вдалеке дрогнули стекла. Чимин посмотрел в ту сторону, но даже не встал. Потом снова повернулся к камере. — В общем… Не думай, что я согласился или поверил. Я до сих пор считаю, что жить нужно в своем времени. Даже если оно разваливается у тебя на глазах. Знаешь, друг, как старший, а я скорее всего буду старше тебя, когда ты посмотришь эту запись, хочу дать тебе совет или напутствие — береги свой мир, каким бы он ни был. Чимин взял камеру, явно забыв выключить запись, посмотрел куда-то вбок и негромко сказал: — Тэхён, ты можешь перестать есть мои чипсы? В ответ послышалось возмущенное: — Прости, ты так душевно говорил, поэтому чтобы не расплакаться я решил перекусить. — Парень не появился в кадре, но его голос стал частью записи. Чимин только обреченно закрыл глаза, затем они рассмеялись. Запись оборвалась.