Константа

Они купили этот дом в июле, когда гортензии цвели так буйно, что кусты гнулись до земли. Дом был старым, конца пятидесятых, с трещинами на фасаде, со скрипучими половицами и кухней, которую надо было переделывать с нуля. Но был сад. Запущенный, заросший, но он был. С яблоней, которая каждую осень рассыпала плоды по траве и с качелями на заднем крыльце, которые Белла пообещала сломать в первый же день, но так и не сломала. — Почему именно этот? — спросила Гермиона, когда они стояли на пороге с ключами в руках. — Потому что здесь есть место для двоих, — сказала Белла. — И для кота. И для твоих книг. И для моей гитары. И для всего, что будет потом. — Что будет потом? — Не знаю. Но здесь есть место. Гермиона поцеловала её, на пороге, под дождём, с мокрыми волосами и ключами, которые звенели в замке. И это стало началом. В доме на окраине города было тихо. Слишком тихо, так обычно бывает за минуту до того, как кто-нибудь что-нибудь уронит. Гермиона проснулась первой, как всегда. Солнце только начинало золотить шторы, льняные, кремовые, которые они выбирали три вечера подряд, пока Белла не сказала: «Грейнджер, если ты ещё раз спросишь меня про оттенок, я куплю чёрные». Купили кремовые. Она натянула халат, синий, махровый, с вышитым на кармане «H.G.» и прошла на кухню. Кофе. Вода. Фильтр. Щелчок выключателя. Мерный ритм, который она любила за предсказуемость. В её жизни: клиника, пациенты, налоги, отчёты — предсказуемость была роскошью. Запах арабики наполнил кухню. Гермиона достала две кружки. Свою, белую, с надписью «World's Okayest Dentist», подарок Беллы на прошлое Рождество. Беллину — чёрную, с черепом и трещиной на ручке, которую та отказалась выбрасывать, потому что «эта трещина держит тепло». — Ты уже встала? — раздался сонный голос из коридора. — А ты ещё нет, — ответила Гермиона, не оборачиваясь. Белла вошла на кухню в растянутой футболке группы, которая распалась пять лет назад и в пижамных штанах с динозаврами. Волосы, коротко стриженные теперь, потому что «длинные надоели», торчали в разные стороны. На левом запястье, тонкий серебряный браслет, который Гермиона подарила ей на третью годовщину. Она никогда его не снимала. — Ты невыносима по утрам, — пробормотала Белла, плюхаясь на стул. — Я варю тебе кофе. — Ты варишь кофе, чтобы я не убила тебя до завтрака. Это инстинкт самосохранения. — Может быть, — Гермиона поставила перед ней кружку. — Твоё, с корицей и без сахара. — Я не говорила, что хочу с корицей. — Ты не говорила. Я просто знаю. Белла сделала глоток. Зажмурилась. — Ненавижу, когда ты права. — Нет, не ненавидишь. — Немного ненавижу. — Она помолчала. — Но кофе хороший. Спасибо. — Всегда пожалуйста. Гермиона села напротив, поджав ноги под себя. За окном щебетали птицы. Где-то на втором этаже скреблась Бастет, та самая, которую Белла тайком привезла из родительского дома, а теперь он был их общим. — Сегодня у тебя что? — спросила Белла, глядя в кружку. — Сложное удаление. Потом три пломбы, потом приём у ортодонта. — Зубы, зубы, зубы. — Белла покачала головой. — Твоя жизнь — это сплошные зубы. — А твоя — сплошные струны. — И что? Моя жизнь круче. — Восемь лет вместе, а мы всё ещё спорим о том, у кого работа важнее. — Потому что важно, — Белла отставила кружку. — Моя работа делает людей счастливее. Музыка — это эмоции. — А зубы — это здоровье. Без здоровья эмоции не нужны. — А без эмоций здоровье бессмысленно. Они смотрели друг на друга. Потом Гермиона рассмеялась. — Мы похожи на старую женатую пару. — Мы и есть старая женатая пара, — сказала Белла. — Только без штампа в паспорте. — Может, когда-нибудь. — Может. Они допивали кофе в тишине. Хорошей тишине, той, которая не требует слов. Кошка спустилась с лестницы, потёрлась о ноги Беллы, получила кусочек колбасы и улеглась на солнце. — Я люблю тебя, — сказала Гермиона, когда Белла вставала, чтобы уйти в душ. — Знаю, — ответила Белла, не оборачиваясь. Но в голосе её было что-то тёплое, как утренний свет на полу. — Я тебя тоже. Даже когда ты занудствуешь по поводу зубов.

***

Магазин Беллы назывался «Струна» — просто, без вычурности. Он располагался в подвальном помещении на тихой улице, туда вела узкая лестница с облупившейся краской, а на двери висела табличка, которую Белла вырезала сама: «Открыто. Входите, только если готовы шуметь». Внутри пахло деревом, старым ковром и немного потом, потому что Белла запрещала кондиционер в пользу «естественной вентиляции». Стены были увешаны гитарами, акустическими, электрическими, басами. На полках, струны, медиаторы, каподастры. В углу, маленькая сцена, где по субботам выступали местные группы, которые никто не слушал, но Белла говорила, что «им надо с чего-то начинать». Она открыла этот магазин пять лет назад, когда поняла, что группа — это не навсегда. «The Shrikes» распались, как и многие другие. Барабанщик уехал в другой город, басистка вышла замуж и перестала выходить на связь. Белла осталась одна с гитарой и идеей. — Зачем тебе магазин? — спросил её отец, когда она попросила денег на аренду. — Затем, что не хочу работать на кого-то, — ответила она. — А на себя, значит хочешь? — Да. Потому что на себя я могу кричать. Отец дал деньги. Магазин выжил, сначала чудом, потом на чистом упрямстве Беллы. Она не умела угождать клиентам, но умела говорить правду. «Эта гитара — дерьмо, возьми вон ту». «Струны натянуты неправильно, давай поменяем». «Ты играешь как утюг, но если будешь заниматься, через год станешь лучше». Люди приходили за правдой. И возвращались. А ещё Белла давала уроки. Пятнадцатилетнему мальчику с акне и отцом-перфекционистом. Сорокалетней женщине, которая решила осуществить мечту детства. Пенсионеру, который хотел играть блюз, но пальцы уже не слушались. — Ты научила бы кого угодно, — сказала ей однажды Гермиона. — Я учу тех, кто хочет учиться, — ответила Белла. — Остальные просто приходят посмотреть на моё лицо. — А ты им показываешь? — Только если они хорошо платят. В этот день в магазине было тихо, первый клиент должен был прийти только через час. Белла сидела на высоком стуле за прилавком, перебирая струны на старой акустике. Она играла что-то своё, не песню, просто мелодию, которая родилась утром, пока Гермиона пила кофе. В дверь позвонили. Вошла девушка, лет шестнадцати, с синими волосами и испуганными глазами. — Здравствуйте, — сказала она, теребя край рюкзака. — Я хочу научиться играть на гитаре. Но у меня нет своей. — Есть руки? — спросила Белла. — Да. — Ноги? — Тоже. — Дышишь? — Дышу. — Тогда хватит, — Белла спустилась со стула, сняла со стены дешёвую акустику. — Садись. Первый урок бесплатно. Если не уйдёшь в слезах, будем договариваться о цене. Девушка села. Пальцы дрожали. Белла взяла её руки в свои, привычным, отработанным движением. — Не бойся. Струны больно не делают. Больно делают люди. А струны просто звучат. Она поправила пальцы девушки на грифе, показывая первый аккорд. Простой. C-dur. — Играй. Девушка провела по струнам. Прозвучало коряво, неуверенно. Но Белла кивнула. — Хорошо. Через месяц будешь играть «Smoke on the Water». А через год поймёшь, что это не главное. — А что главное? — спросила девушка. — Чтобы тебе нравилось то, что ты делаешь, — Белла посмотрела на неё и на секунду увидела себя, такую же испуганную, такой же синий цвет в волосах. — Остальное придёт само. Урок закончился через час. Девушка ушла, унося с собой гитару напрокат и распечатку аккордов для новичков. Белла осталась одна. Она посмотрела на телефон. Три сообщения от Гермионы: «Удаление прошло успешно. Пациент жив. Зуба нет.» «Я съела твой йогурт. Прости :( Мне на самом деле не жалко...)» «Люблю тебя. Купи хлеба.» Белла улыбнулась, той улыбкой, которую никто не видел, кроме Гермионы. Написала в ответ: «Йогурт прощаю. Хлеб куплю. Ты всё равно моя любимая воровка.» «Даже когда ворую йогурт?» «Особенно когда воруешь йогурт.»

***

Клиника Гермионы находилась в центре города, на первом этаже старого здания, где когда-то был банк. Тяжёлые двери, высокие потолки, лепнина на стенах. Она арендовала помещение три года назад, после того как проработала два года в чужой клинике и поняла, что больше не может делать ничего для чужого дяди. — Своя клиника это нервотрёпка, — сказала ей тогда Белла. — Ты будешь спать с документами в руках. — Я и так с ними сплю, — ответила Гермиона. — Тогда хотя бы будешь получать все деньги, а не половину. — Ты невыносима. — Я практична. Гермиона назвала клинику «Улыбка» — банально, но честно. В приёмной белые стены, живые цветы, аквариум с золотыми рыбками. В кабинете кресло из чёрной кожи, стерильные инструменты, фото Беллы на столе, она поставила тайком, Белла сделала вид, что не заметила, но потом принесла рамку получше. В клинике работали три врача, две медсестры и администратор, пожилая женщина по имени миссис Пенни, которая называла всех «дорогой» и помнила дни рождения всех пациентов за последние десять лет. Сегодня у Гермионы был свободный час между приёмами. Она сидела в своём кабинете, листая историю болезни. Пациентка, семь лет, боится бормашины до слёз. Надо придумать, как её успокоить. Вошла миссис Пенни. — Тебе кофе, дорогая. — Она поставила чашку на стол. — И пришла посылка. От Беллы, судя по обратному адресу. — Что там? — Не знаю, я не открываю чужую почту. — Можете открыть. Это наверняка что-то для кабинета. Она иногда присылает смешные вещи. Миссис Пенни открыла. Внутри оказалась рамка, деревянная, ручной работы, с выжженной надписью: «Здесь лечат зубы и души. По записи и без паники». — Мило, — сказала миссис Пенни. — Белла? Милая? — переспросила Гермиона. — Никогда не говорите ей этого. Она начнёт доказывать обратное. — А вы скажете? — Я уже сказала. Восемь лет назад. Она до сих пор спорит. Гермиона взяла рамку, поставила на видное место, рядом с портретом Беллы. Написала сообщение: «Рамка получена. Ты идиотка.» «Почему идиотка?» — ответила Белла через минуту. «Потому что я растрогалась. А я не хочу растрогаться перед утренним приёмом.» «Плачь. Это полезно. Слёзы выводят токсины.» «Я стоматолог, а не терапевт.» «А я музыкант. Какая разница? Главное, что я тебя люблю. Даже когда ты зануда.» Гермиона убрала телефон, улыбаясь. Миссис Пенни, стоявшая в дверях, заметила это. — Белла, да? — Белла, — кивнула Гермиона. — Вы счастливы с ней? — Да, — просто сказала Гермиона. — Очень.

***

Они ссорились редко, раз в месяц, может быть, реже. Но когда ссорились, это было эпично. На этот раз повод был идиотским. Белла забыла про ужин с родителями Гермионы, тот самый, который обсуждали две недели, переносили три раза и наконец согласовали. — Я не забыла, — сказала Белла, когда Гермиона застала её в магазине, перебирающую струны. — Я просто подумала, что он завтра. — Мы говорили про сегодня. Я написала тебе в календарь. Ты сама сказала «окей». — Я сказала «окей» не глядя. — То есть ты соврала? — Я не соврала. Я просто… не обратила внимания. — Это одно и то же! — Не кричи, Грейнджер. — Я не кричу. Я разговариваю громко, потому что ты меня бесишь. Белла положила струны. — Я поеду с тобой, — сказала она. — Ужин во сколько? — В семь. — Сейчас четыре. Я успею. — Ты не успеешь. Ты в магазине, у тебя еще два занятия, мы обе не успеем переодеться! — Тогда перенесём. — Мы уже переносили три раза! — Гермиона провела рукой по волосам. — Знаешь что? Поеду одна. — Грейнджер… — Поеду одна, Белла. Не хочу объяснять родителям, почему моя девушка не может прийти вовремя. Она ушла. Хлопнула дверью магазина так, что задребезжали гитары. Белла осталась одна. Посидела, глядя в стену. Потом взяла телефон. «Я приеду. К семи. В нормальной одежде. Не злись.» «Я не злюсь. Я расстроена.» «Одно и то же.» «Нет. Это разные вещи.» «Я приеду.» Она приехала. В чёрной рубашке и чистых джинсах, с бутылкой вина. Извинилась перед родителями Гермионы — коротко, без лишнего пафоса, просто: «Я ошиблась. Простите». Мистер Грейнджер кивнул, миссис Грейнджер погладила её по плечу. Гермиона не разговаривала с ней весь ужин. Но под столом их руки сплелись, сами собой, по привычке, по тысяче тысяч вечеров. Домой ехали молча. Белла вела машину, Гермиона смотрела в окно. — Я дура, — сказала Белла, когда они остановились на светофоре. — Да, — сказала Гермиона. — Я забыла про ужин. Я забыла про твоих родителей. Я забыла про тебя. — Ты не забыла про меня. — Сегодня забыла. Прости. — Я уже простила. Сразу, как только ты вошла в дверь. — Тогда почему ты молчала весь ужин? — Потому что я злилась. И потому что твоя рука под столом была горячей. И я не хотела, чтобы она уходила. Белла выдохнула. — Я куплю тебе йогурт. — Что? — Я куплю тебе самый дорогой йогурт, какой найду. И буду есть его при тебе, чтобы ты могла его украсть. — Это не романтично. — А что романтично? — Забудь, — сказала Гермиона. — Просто будь рядом. — Я рядом. Всегда. Дома Белла зажгла свечи. Гермиона достала вино, вторую бутылку, потому что первую они оставили родителям. Они сидели на кухне, в темноте, освещённые только огоньками. — Я люблю тебя, — сказала Белла. — Я знаю. — Нет, ты не знаешь. Ты знаешь, что я люблю тебя. Но ты не знаешь, как сильно. Я забыла про ужин с твоими родителями, потому что думала о клиенте. О мальчике, который пришёл ко мне с гитарой без струн. У него не было денег на новые. Я подарила ему струны. И думала, как бы сделать так, чтобы он не чувствовал себя нищим. А про ужин не подумала. Потому что иногда я застреваю в своих мыслях. Но это не значит, что ты не на первом месте. Ты на первом месте всегда. Даже когда я забываю. Гермиона смотрела на неё. На её лицо, освещённое свечами. На морщинки вокруг глаз, которых не было десять лет назад. На серебряную нить в чёрных волосах. — Никогда не говори, что ты недостаточно хороша, — сказала Гермиона. — Потому что это неправда. — Я не говорю. — Ты думаешь. Я слышу. — Ты не можешь слышать мысли. — Твои могу. Потому что они всегда о том, что ты кого-то подвела. Но ты никого не подводишь. Ты просто… иногда забываешь. А я напоминаю. Потому что это моя работа. — Твоя работа лечить зубы. — И напоминать тебе, что ты любима. Они пересекли кухню, два шага, три, целая вечность и встретились посередине. Поцелуй был долгим, тёплым, пахнущим вином и свечами и тем, что они строили много лет. Домом. — Пойдём спать, — сказала Белла. — Я не устала. — Я тоже. Но я хочу лежать с тобой. И не делать ничего. Просто лежать. — Это очень романтично для той, кто не умеет быть романтичной. — Я учусь. Это как физика. Трудно, но возможно. Они легли в кровать. Бастет устроился в ногах. За окном шумел дождь — первый осенний, холодный. — Гермиона, — сказала Белла в темноту. — М? — Ты когда-нибудь жалела? — О чём? — О том, что выбрала меня. Не кого-то нормального. С кем можно ходить на ужины вовремя и не ссориться из-за йогурта. Гермиона повернулась к ней. Взяла её лицо в ладони, те самые руки, которые держали бормашину и пинцеты, а теперь держали Беллу. — Я никогда не жалела, — сказала она. — Я жалела о том, что ты не видишь себя моими глазами. Потому что если бы ты увидела… ты бы никогда не сомневалась. — И что я там увижу? — Дом. Ты — мой дом. С йогуртами, ссорами и всеми забытыми ужинами. Дом. Белла не заплакала. Но её руки дрожали, когда она обнимала Гермиону. — Спасибо, — прошептала она. — За что? — За то, что не ушла. Когда я была колючей. Когда я забываю про ужины. Когда я была сволочью. Ты осталась. — Я же обещала, — сказала Гермиона. — Я всегда остаюсь. Они уснули под дождь. И под тихое дыхание друг друга.

***

Белла возилась с гитарой в гостиной, Гермиона читала книгу на диване. Кошка спала на подоконнике. — Грейнджер, — сказала Белла. — М? — Я купила кое-что. — Что? — Сначала не злись. — Я всегда злюсь, когда ты говоришь «сначала не злись». — Вот и я про то же. Белла отложила гитару. Подошла к дивану. Встала на колено. Гермиона выронила книгу. — Белла… — Не говори ничего. Дай мне сказать. Она достала из кармана джинсов маленькую бархатную коробочку. Красную. Потертую по краям. — Я не умею говорить красиво. Ты знаешь. Я умею говорить грубо или честно. Сейчас буду честно. — Она открыла коробку. Внутри лежали два кольца, серебряные, тонкие, с гравировкой на внутренней стороне. — Я не думала, что когда-нибудь захочу это сделать. С кем-то. Но с тобой очень хочу. Я хочу, чтобы ты была моей женой. Не девушкой, не партнёром, не «второй половинкой». А женой. Чтобы в документах, в налогах, в страховке — везде. Чтобы если я попаду в больницу, тебя пустили первой. Чтобы если ты умрёшь, я могла законно унаследовать твои книги. И чтобы ты могла законно унаследовать мои гитары. Гермиона смотрела на неё. Глаза были мокрыми. — Ты делаешь предложение из-за наследства? — Я делаю предложение, потому что люблю тебя. Наследство — это бонус. — Ты идиотка? — Я знаю. — Я люблю тебя. — Я знаю. — Голос Беллы дрогнул. — Так да? Гермиона протянула руку. Белла надела кольцо, на безымянный палец. Потом протянула коробку Гермионе. — Теперь ты. — Я должна сделать предложение в ответ? — Это справедливо. Гермиона взяла второе кольцо. Взяла руку Беллы. Надела. — Беллатрикс Блэк, я согласна быть твоей женой. Даже если ты забываешь про ужины. Даже если ты воруешь одеяло. Даже если ты играешь на гитаре в два часа ночи, когда мне завтра рано вставать. — А если я буду играть в час? — Тогда я подумаю. — Ты подумаешь? — Я уже подумала. Я согласна при любых обстоятельствах. Белла не выдержала. Она зарылась лицом в плечо Гермионы и заплакала. Тихо, без звука, только плечи дрожали. — Ты плачешь, — сказала Гермиона, гладя её по волосам. — Я не плачу. У меня аллергия на кольца. — На свои? — На твои. Они сидели на полу, обнявшись, с кольцами на пальцах, которые ещё не привыкли к новому весу. — Теперь надо рассказать родителям, — сказала Гермиона. — Твоим легко. Моим? Это будет спектакль. — Моя мать заплачет. А отец скажет «наконец-то». — Мой отец скажет: «Белла, ты уверена? Она же стоматолог». И усмехнётся. Но! Я уверена, — сказала Белла, поднимая голову. — Я уверена в тебе с первого дня. Когда ты сказала, что денег не надо. Тогда и поняла. — Что поняла? — Что ты — моя константа. Они поцеловались, мокрыми от слёз губами, солёными, настоящими. Дождь за окном кончился. Выглянуло солнце. Родители Гермионы узнали первыми. Миссис Грейнджер расплакалась, полезла обниматься и тут же начала планировать свадьбу. Мистер Грейнджер пожал плечами и сказал: «Вы же и так уже десять лет вместе. Кольца просто формальность». — Но важная, — сказала Белла. — Почему? — спросил он. — Потому что теперь у меня есть доказательство, что она не сбежит. — Она и так бы не сбежала, — усмехнулся он. — А теперь — точно не сбежит. Родители Беллы, это был отдельный разговор. Мать, всё такая же идеальная, с укладкой волос, которая не менялась годами, сказала: «Наконец-то. Я думала, вы никогда не узаконите». — Мы не спешили, — сказала Белла. — Вы жили в грехе десять лет. — Мы жили в любви. Это разные вещи. Отец оторвался от текста накладных и сказал: «Белла, ты уверена? Она же стоматолог». — Уверена, пап. — Ну, смотри. Твоя жизнь. — Моя жизнь, — кивнула Белла. — И я выбрала её. Андромеда прилетела из другого города на выходные. Тёплая, улыбчивая, с мужем Тедом и маленькой дочкой, которую назвали… Гермионой. — Вы назвали дочь в честь моей девушки? — спросила Белла, когда увидела ребёнка впервые. — Мы назвали дочь в честь человека, который сделал мою сестру счастливой, — сказала Андромеда. — Это разные вещи. — Вы идиоты? — Мы семья, Белла. Нарцисса прислала открытку. Без подписи. С одной фразой: «Наконец-то». Белла знала, что это значит — «я рада за тебя, но не умею говорить». Она позвонила сестре сама. — Спасибо, — сказала она. — За что? — За открытку. И за то, что ты есть. — Не сентиментальничай, — буркнула Нарцисса. — Это неприлично. — Иногда можно. — Иногда да. — Помолчала. — Поздравляю, Белла. Она хорошая. — Знаю. Друзья, старые, проверенные. Невилл принёс кактус. Огромный, колючий, в горшке с бантиком. — Это символ вашей любви, — сказал он серьёзно. — Она колючая, но живучая. — Спасибо, Невилл, — сказала Гермиона. — Он же нас обозвал колючими? — спросила Белла. — Он нас обозвал живучими, — поправила Гермиона. — Я запомнил как колючие. Полумна принесла рисунок. На этот раз две фигуры, обнявшиеся так, что невозможно было понять, где одна, где другая. Вокруг них — звёзды, цветы, птицы, и что-то ещё, похожее на музыку. — Я видела ваш сон, — сказала Полумна. — Вы танцевали в саду. Без музыки. Потому что музыка была внутри. — Спасибо, — сказала Белла, принимая рисунок. — Я повешу его в магазине. — Повесь там, где ты видишь его каждый день, — сказала Полумна. — Чтобы помнить. Лаванда прибежала с шампанским и криком: «Я была на вашей свадьбе! Нет, вы ещё не поженились, но я была там мысленно!» — Ты была трезвая? — спросила Белла. — Я никогда не бываю трезвой мысленно, — гордо ответила Лаванда. Дин пришёл с гитарой. Спел песню, свою, новую, про двух женщин, которые нашли друг друга в толпе. Белла слушала и молчала. Гермиона плакала. — Ты плачешь, — сказала Белла. — Это Дин виноват, — всхлипнула Гермиона. — Он всегда так. Пишет песни, от которых хочется плакать. — Спой ещё, — сказала Белла Дину. — У меня только одна. — Напиши ещё. — Я напишу, — он улыбнулся. — К свадьбе. Обещаю.

***

Они поженились в саду. В том самом запущенном, заросшем, но любимом. В июне, когда гортензии цвели так буйно, что кусты гнулись до земли. Белла сама расчистила дорожки, сама повесила гирлянды, сама спорила с организатором, который хотел пастельные тона. — Будет чёрный и белый, — сказала Белла. — Но, Белла, это же свадьба… — Чёрный и белый. И немного синего. Потому что Гермиона любит синий. Гермиона была в синем платье, длинном, струящемся, с открытыми плечами. Белла в чёрном брючном костюме, с алой помадой, с гитарой в руках. — Ты будешь играть на собственной свадьбе? — спросила Гермиона, когда увидела её. — А кто ещё? — ответила Белла. Она сыграла песню. Ту самую, которую написала когда-то, в семнадцать, в комнате Гермионы, с дрожащими руками и отчаянным сердцем. Слова не изменились. Чувства тоже. «Ты — свет в самой тёмной комнате. Руки, которые не боятся моих шипов. Тишина, в которой мы научились говорить. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя.» Гермиона плакала. Белла тоже, но говорила, что это «пыльца от гортензий». Они обменялись кольцами, теми самыми, с гравировкой. На внутренней стороне Беллиного было выгравировано: «Не забывай про то, что тебя любят». На Гермионином: «Люблю тебя. Всегда.». — Ты дура, — прошептала Гермиона, когда Белла надевала ей кольцо. — Ты тоже, — прошептала Белла. Они поцеловались под аплодисменты. Кто-то свистел. Кто-то плакал. Танцевали они долго. Белла неуклюже, как всегда, наступая на ноги. Гермиона смеясь, потому что это было знакомо. Знакомо с самого первого медляка на выпускном, когда они стояли в центре зала и им было плевать на всех. — Я люблю тебя, — сказала Гермиона, когда музыка смолкла. — Я знаю, — ответила Белла. — Скажи это. — Люблю тебя, Грейнджер. Даже когда ты занудствуешь про зубы. — Я больше не Грейнджер. Я теперь Блэк-Грейнджер. — Слишком длинно. — Зато красиво. — Ты красивая, — сказала Белла. — Всё остальное — просто слова. Они стояли под гирляндами, держась за руки. Гости расходились. Невилл нёс кактус, который поставили в угол сада. Полумна рисовала звёзды на асфальте. Лаванда танцевала с Дином, хотя оба не умели. — Десять лет, — сказала Гермиона. — Десять, — кивнула Белла. — И ещё десять. — И ещё. — И всегда. — Всегда, — сказала Белла. — Потому что ты — моя константа. А константы не меняются. Они поцеловались. В саду, под звёздами, под тихую музыку, которая всё ещё играла где-то внутри. И это было началом. И это было продолжением. И это было — навсегда.

***

В доме на окраине города было все так же тихо. Слишком тихо, так обычно бывает за минуту до того, как кто-нибудь что-нибудь уронит. Гермиона проснулась первой, как всегда. Солнце только начинало золотить шторы, льняные, кремовые, которые они выбирали три вечера подряд. На безымянном пальце блестело кольцо, тонкое, серебряное, с гравировкой. Она провела по нему пальцем, улыбнулась. На кухне пахло кофе. Она налила две кружки. Свою белую, с надписью «World's Okayest Dentist». Беллину чёрную, с черепом и трещиной на ручке. — Ты уже встала? — раздался сонный голос из коридора. — А ты ещё нет, — ответила Гермиона. Волосы все такие же короткие, торчат в разные стороны. На пальце кольцо, на запястье браслет. — Ты невыносима по утрам, — пробормотала Белла, плюхаясь на стул. — Я варю тебе кофе. — Ты варишь кофе, чтобы я не убила тебя до завтрака. — Может быть, — Гермиона поставила перед ней кружку. — Твоё, с корицей и без сахара. — Я не говорила, что хочу с корицей. — Ты не говорила. Я просто знаю. — Ненавижу, когда ты права. — Нет, не ненавидишь. — Немного ненавижу. — Я люблю тебя, — сказала Гермиона. — Знаю, — ответила Белла. — Скажи это. — Люблю тебя, Грейнджер. Даже когда ты воруешь мой йогурт. — Я больше не Грейнджер. Я Блэк-Грейнджер. И я ворую твой йогурт, потому что ты покупаешь самый вкусный. — Я покупаю самый вкусный, потому что знаю, что ты его украдёшь. — Тогда это не кража. Это совместное потребление. — Это кража, — сказала Белла. — Но я тебя прощаю. Потому что ты — моя жена. Гермиона улыбнулась. Белла улыбнулась в ответ. И это было начало дня. Ещё одного. Из многих.