Шумный дом

Илья проснулся от того, что в лицо светило солнце. Он не помнил, когда заснул — кажется, они с Петей сидели на крыльце до глубокой ночи, а потом… а потом он, наверное, просто отключился. Потому что сейчас он лежал в кровати, укрытый двумя пледами, и рядом никого не было. — Петь? — позвал он хрипло. Тишина. Только птицы за окном и далёкий звон посуды. Илья спустил ноги на пол, поёжился от прохлады и побрёл на кухню. Там уже кипела жизнь. Елена что-то мешала в кастрюле, Пётр резал хлеб, а на столе стояла тарелка с блинами — румяными, стопкой. — Доброе утро, соня! — Елена обернулась и улыбнулась. — А мы уже завтракаем. Петя сказал тебя не будить. — Я бы всё равно не проснулся, — признался Илья, садясь за стол и сразу хватая блин. — Руки мыл? — строго спросил Пётр, даже не глядя. — А можно после? — Нет. Илья вздохнул, пошёл мыть руки, вернулся и снова схватил блин — теперь уже законно. — Тётя Лена, вы волшебница, — сказал он с набитым ртом. — Откуда вы так готовите? — Секрет, — Елена подмигнула. — Передам только невестке. Пётр поперхнулся чаем. Илья замер с блином на полпути ко рту, и его уши начали медленно, но верно розоветь. — Мам, — протянул Пётр. — Что «мам»? Я ничего не сказала. Ешь давай. Илья опустил глаза и уткнулся в блин, но краешек улыбки всё равно было видно. После завтрака Елена выдала им задания. Пете — наколоть дров («Ты мужчина или где?»), Илье — прополоть грядки с клубникой («Ты обещал, Илюша»). Илья надел перчатки, взял тяпку и отправился в теплицу с таким видом, будто его отправляют на Олимпиаду. — Ты справишься? — спросил Пётр, уже стоя у поленницы с топором. — Я всё могу, — ответил Илья. — Я фигурист. Я на льду такие вещи делаю, а тут просто траву выдёргивать. — Смотри не выдерни клубнику. — Не выдерну! Через десять минут Пётр услышал из теплицы громкое: «Ой. Кажется, я выдернул клубнику». Он вздохнул, отложил топор и пошёл спасать урожай. Илья сидел на корточках и виновато смотрел на кустик в своей руке. — Она сама оторвалась, — сказал он. — Честно. — Конечно, сама, — Пётр опустился рядом, забрал кустик и аккуратно воткнул обратно в землю. — Полить надо, отойдёт. — Ты всё умеешь, — восхищённо сказал Илья. — Я просто не выдёргиваю растения с корнем. — Ты меня учить пришёл или помогать? — И то, и другое. Они работали вместе. Пётр показывал, какие листья удалять, а какие оставлять, и Илья вдруг оказался очень старательным учеником — молчал, сосредоточенно выдёргивал сорняки и складывал их в ведро. Только иногда поднимал голову и смотрел на Петю: быстро, украдкой, будто проверял — всё ещё здесь? — Что? — спросил Пётр, поймав один такой взгляд. — Ничего, — Илья улыбнулся. — Просто ты красивый в солнечном свете. Как картина. Пётр отвернулся, но Илья успел заметить, как дрогнули уголки его губ. — Работай давай, — сказал Пётр. — Работаю. К полудню грядки были прополоты, дрова — наколоты, а Елена объявила, что пора обедать. Илья ввалился в дом, пахнущий землёй и потом, и с порога заявил: — Я голодный, как волк. — Ты всегда голодный, — заметил Пётр, снимая куртку. — Нет, сегодня особенно. Елена накрыла на стол — щи, картошка с укропом, солёные огурцы из собственной кадки. Илья ел за двоих, нахваливая каждое блюдо, и Елена сияла. — Оставайся у меня жить, — сказала она. — Будешь меня хвалить каждый день. — А Петя? — спросил Илья с полным ртом. — А Петя пусть приезжает в гости. — Мам, — Пётр отложил ложку. — Я тебя кормить буду. — А меня Илья кормить будет. Правда, Илюш? — Правда! — с готовностью кивнул Илья. — Я научусь готовить всё. Даже борщ. — Ты и яичницу жаришь с трудом, — напомнил Пётр. — Я прогрессирую! Елена смотрела на них и улыбалась. Она давно не видела сына таким — расслабленным, почти счастливым. И этот американский парень с вечными прыжками и громким смехом каким-то чудом умудрялся делать то, что не удавалось никому: заставлять Петю забывать о контроле. После обеда Елена ушла отдыхать («Старая я уже, сил нет с вами, молодыми»), а Пётр с Ильей вышли в сад. Там была старая яблоня — широкая, с ветвями, уходящими в разные стороны. Под ней стояла лавочка, покрашенная выцветшей голубой краской. — Моя бабушка её посадила, — сказал Пётр, садясь. — Яблоки кислые, но мама варит из них варенье. Лучшее в мире. — Я попробую варенье? — спросил Илья, усаживаясь рядом. Не на край, а вплотную. — Попробуешь. Мама уже банку отставила, с красной крышкой. Специально для тебя. Илья вдруг замолчал. Это было так не похоже на него, что Пётр повернулся. — Что случилось? — Ничего, — тихо сказал Илья. — Я просто думаю. Твоя мама... она ко мне как к родному. А моя мама далеко. Я скучаю. Пётр не знал, что сказать. Слова вообще были не его стихией. Поэтому он просто положил ладонь поверх Ильиной руки, сжал. — Она будет рада, когда ты приедешь, — сказал он. — Я знаю. — Илья перевернул руку, переплёл пальцы. — Но сейчас я здесь. И это тоже хорошо. Яблоня роняла листья. Один упал Илье на колено, он поднял его, покрутил и зачем-то сунул в карман. — На память, — объяснил он, заметив Пётин взгляд. — О чём? — Об этом дне. Когда мы сидели под яблоней, и ты держал меня за руку. Пётр не убрал руку. Наоборот — поднёс её к губам и поцеловал Ильины костяшки. Легко, почти невесомо. Илья выдохнул, и этот выдох был похож на «наконец-то». — Пойдём гулять? — предложил Пётр, вставая. — Я покажу тебе лес. — Лес? — Илья вскочил. — Тут есть лес? — За огородом. Маленький, но настоящий. Они пошли по тропинке, мимо забора, мимо соседской собаки, которая лениво гавкнула и снова улеглась. Лес встретил их запахом грибов и сырой земли. Илья шёл впереди, оглядываясь на Петю, и его восторг был таким искренним, будто он никогда не видел деревьев. — А белки есть? — спросил он. — Есть. — А мы можем их покормить? — У тебя есть орехи? Илья порылся в карманах и извлёк откуда-то горсть арахиса. — Откуда? — удивился Пётр. — Я всегда ношу с собой. На всякий случай. — Какой случай может быть связан с арахисом? — Вдруг белка. Белка действительно нашлась — рыжая, пушистая, с любопытными глазами. Она сидела на ветке и смотрела на непрошеных гостей. Илья протянул орех на раскрытой ладони и замер. — Иди сюда, — позвал он шёпотом. — Я не кусаюсь. — Это ты ей скажи, — пробормотал Пётр. Белка подумала, спустилась по стволу, сделала круг почёта вокруг Ильиных ног и наконец взяла орех прямо с ладони. Илья пискнул от восторга. — Ты видел? Видел?! — Видел, — Пётр улыбался. — Она теперь твоя лучшая подруга. — У неё уже есть имя. Будет Белла. — Почему Белла? — Потому что она красивая, — Илья смотрел на белку, которая сидела на пеньке и деловито грызла орех. — Как принцесса. Пётр хотел сказать что-то едкое про принцесс, но промолчал. Потому что Илья смотрел на лес, на белку, на солнце сквозь листья — и в его глазах было столько счастья, что Пётр почувствовал, как у него самого теплеет внутри. — Спасибо, — вдруг сказал Илья, поворачиваясь. — За что? — Что привёз меня сюда. Что показал этот лес. Что твоя мама испекла пирог. Пётр шагнул ближе. Илья не отступил. — Илья, — сказал Пётр тихо. — М? — Я рад, что ты здесь. Эти слова дались ему тяжело — Пётр вообще не привык говорить о чувствах. Но сейчас, в этом маленьком лесу, под шум ветра и беличье цоканье, они вышли сами собой. Илья моргнул, и Петру показалось, что он сейчас заплачет, но Илья вместо этого просто обнял его — крепко, по-настоящему, уткнувшись лицом в плечо. — Я тоже рад, — сказал он в куртку. — Очень. Они стояли так посреди леса, обнявшись, пока белка не доела орех и не ускакала по своим беличьим делам. Потом Пётр отстранился — нехотя, как будто отрывал себя от чего-то важного. — Идём, а то мама забеспокоится. — Идём. Они вернулись к дому, когда начало темнеть. Елена сидела на крыльце с вязанием — смотрела в их сторону и улыбалась. — Нагулялись? — спросила она. — Да, — ответил Илья, всё ещё держась за руку Пети. — Тут так красиво, тёть Лен. Я хочу сюда ещё раз приехать. — Приезжай. Хоть каждую неделю. — Мам, у нас тренировки, — напомнил Пётр. — А ты при чём? Я его зову, не тебя. Пётр вздохнул, но беззлобно. Илья засмеялся и пошёл в дом помогать накрывать на стол. Вечером они снова сидели на крыльце, укутанные в пледы. Елена ушла спать пораньше — устала, сказала. Илья и Пётр остались вдвоём. — Завтра уже уезжаем, — сказал Илья грустно. — Обратно в дом. К остальным. — К Эмбер? — Пётр спросил нейтральным тоном, но Илья уловил что-то в его голосе. — К Эмбер, к Аделии, ко всем. — Илья посмотрел на него. — Ты что, ревнуешь? — Нет. — Пётр Гуменник, ты ревнуешь меня к Эмбер! — Я не ревную, — повторил Пётр, но голос стал на полтона ниже. — Ревнуешь, — прошептал Илья и вдруг поцеловал его в щёку. Быстро, едва коснувшись. — Не надо. Она просто друг. Пётр повернул голову. Их лица оказались в нескольких сантиметрах. — А я? — спросил он. — А ты — не просто, — Илья улыбнулся. — Ты — Пётр. Этого достаточно. Они не поцеловались. Не сейчас. Потому что было слишком рано, слишком темно, слишком тихо. Но их дыхание смешалось в холодном воздухе, и этого было больше, чем достаточно. — Идём спать, — сказал Пётр, вставая. — Опять? — Завтра рано вставать. Мама хочет накормить нас пирогами с собой. — Ещё пирогами? — Илья подскочил. — Я люблю твою маму. — Я знаю. Она тебя тоже. Они ушли в дом, погасили свет, и через минуту в маленькой комнате слышалось только ровное дыхание двух фигуристов, которые наконец-то перестали бежать. Которые просто были рядом. И это было главным. --- А в городе, в общей квартире, шестеро смотрели кино. Аня и Саша — на диване, укрывшись одним пледом. Влад и Миша — в кресле, как всегда, в обнимку. Эмбер и Аделия — на полу, на подушках, их плечи соприкасались. — Как думаете, они там? — спросила Эмбер. — Целуются уже, наверное, — предположил Влад. — Не наверное, а точно, — поправил Миша. — Я видел, как Пётр на него смотрел перед отъездом. — Он всегда так смотрит, — заметила Аня. — Нет, — покачала головой Саша. — Раньше — как на друга. А теперь — как на... ну. Как Влад на Мишу. — Ужас, — Влад притворно вздохнул. — Нас сравнивают. — Это комплимент, — сказал Миша и поцеловал его в висок. — Так и знала, — Эмбер откусила печенье. — С первого дня, как приехала, поняла. Они оба друг на друга смотрят, только боятся. — Уже не боятся, — мягко сказала Аделия. — Я по Петиному голосу слышала, когда он звонил. — Ты с ним разговаривала? — Он звонил узнать, не забыли ли мы полить цветы. — И что? — Аделия улыбнулась. — Сказал, что у них всё хорошо. А когда я спросила про Илью, он замолчал на секунду. И сказал: «Он в порядке». Но голос... голос был другой. — Влюблённый, — хором сказали все, кроме Эмбер. Эмбер допила чай и посмотрела на Аделию. — А у нас? — спросила она тихо, так, чтобы только Аделия слышала. Аделия взяла её за руку под пледом. — У нас всё хорошо, — ответила она. — И будет ещё лучше. На экране шёл фильм, но никто его уже не смотрел. Все думали о своём — о том, как хорошо, когда есть рядом тот, кто понимает без слов. Тот, с кем можно молчать больше тридцати секунд. Или не молчать — как Илья. Это тоже работало.