Конструкция истины

Портключ сработал резко, почти болезненно, и в следующее мгновение Гарри оказался в кабинете директора, где всё выглядело до странности неизменным, будто мир за пределами этих стен не только что треснул и не разошёлся по швам. Хрупкие серебряные приборы жужжали и мягко светились на тонких столиках с изогнутыми, почти живыми на вид ножками, портреты прежних директоров дремали в своих рамах, склонив головы — кто к резной спинке кресла, кто к краю позолоченной рамы, — и только редкие, едва заметные движения выдавали, что они не спят по-настоящему. Гарри машинально подошёл к окну и, опершись ладонью о холодное стекло, посмотрел на горизонт, где уже начинала проступать бледная, почти неуверенная светло-зелёная полоска рассвета. Тяжело дыша и стараясь ни о чём не думать, он медленно прошёлся по кабинету, но мысли, едва он позволял себе хоть секунду остановки, тут же возвращались, накатывали, переплетались, не давая ни передышки, ни возможности ухватиться за что-то одно. Что только что произошло? Вопрос прозвучал в сознании почти отчётливо, и вслед за ним неожиданно пришло другое осознание — пугающее своей холодной ясностью: мысли о разговоре с Волдемортом вытеснили боль от утраты Сириуса, как будто психика, не справляясь с одним, автоматически переключилась на другое, более структурированное, более… понятное. И это тоже казалось неправильным. Гарри попытался вернуть себе ощущение утраты, словно проверяя, на месте ли оно, но вместо ожидаемого обрушения эмоций столкнулся с размытым, неоформленным чувством, которое не совпадало с тем, каким оно должно было быть. Сириус. Что он знал о нём? Не как о крёстном, о фигуре, на которую можно было опереться в воображении, а как человека — с его привычками, решениями, слабостями, мотивами? В памяти всплывали отдельные эпизоды: разговор у озера, когда всё только начиналось, редкие письма, короткие, обрывочные встречи в доме на Гриммо, двенадцать, в которых Сириус чаще казался отражением собственных ожиданий Гарри, чем самостоятельной фигурой. Да, он пытался его защитить. Между ними существовала связь — магическая. Но была ли эта связь наполнена реальным содержанием или Гарри просто… достроил её? Выдал желаемое за действительное, потому что ему отчаянно нужен был кто-то, кого можно назвать своим? Мысль была неприятной, почти болезненной, но при этом удивительно логичной. Всё это было навязано. Как только эта формулировка возникла, она словно открыла дверь для других мыслей. Что ещё было навязано? Гарри медленно провёл рукой по поверхности стола, едва касаясь холодного металла приборов, и, не глядя на них, продолжил мысленно разворачивать эту цепочку. Он должен сразиться с Волдемортом. Почему? Потому что тот убил его родителей — да, это звучало как причина, но достаточно ли этого, чтобы определить всю жизнь? Потому что Волдеморт пытается убить его самого — но даже это, после только что пережитого, уже не казалось абсолютно однозначным. Волдеморт не убил его, хотя мог, более того — говорил с ним, задавал вопросы, словно… проверял. Словно пытался чему-то даже научить. Мысль была дикой, но она уже возникла, и теперь от неё нельзя было просто отмахнуться. Вторая навязанная установка выглядела не лучше. Дамблдор защищает и учит его. Гарри почти усмехнулся, но веселья в этом движении не было. За все годы в Хогвартсе он сталкивался с таким количеством смертельно опасных ситуаций, что их уже невозможно было списать на случайность: тролль в подземельях, запретный лес, василиск, дементоры, проникшие на территорию школы, Турнир Трёх Волшебников, закончившийся возвращением Волдеморта… Защита ли это? А чему его учили? Он должен был, по словам всех вокруг, в какой-то момент встать против самого опасного тёмного мага столетия — и при этом его обучение не выходило за рамки стандартной школьной программы, словно предполагалось, что любой выпускник способен сразу после экзаменов выйти на реальный бой. Разве что на роль пушечного мяса. Единственным исключением был Снейп. Мысль  о нём возникла неохотно, почти с сопротивлением, но Гарри не стал её отталкивать. Эти занятия были начаты по указке Дамблдора, а закончились после инцидента с Омутом памяти. Но факт оставался фактом: только там, на этих занятиях, он впервые сталкивался с чем-то, что действительно могло пригодиться в реальном противостоянии. Сам Снейп не настаивал на продолжении — и теперь Гарри, оглядываясь назад, понимал, почему. Дело было не в нём, не в лени или нежелании, а в тех воспоминаниях, которые оказались слишком личными, слишком уязвимыми. В голове возникла мысль о том, что стоило бы поговорить с профессором о том случае, но сзади раздался громкий, нарочито демонстративный храп, и холодный голос, лишённый всякой сонной мягкости, произнёс: — А… Гарри Поттер… Гарри резко обернулся. Финеас Найджелус Блэк лениво потянулся в своей раме, внимательно, почти испытующе разглядывая его из-под прищуренных век. — Что привело вас сюда в столь ранний час, наследник? — осведомился он с лёгкой, едва уловимой насмешкой. — Насколько мне известно, доступ в этот кабинет строго ограничен. Или же Дамблдор решил сделать исключение? Несколько портретов вокруг зашевелились, явно просыпаясь и прислушиваясь к разговору. Гарри почувствовал, как всё внутри неприятно сжалось, и, не желая становиться объектом расспросов, быстро пересёк комнату и взялся за дверную ручку. Но она не поддалась. — Надеюсь, это означает, что Дамблдор вскоре вернётся, — заметил один из портретов, дородный волшебник с покрасневшим носом. — Сомнительная надежда, — лениво отозвался Финеас. — Впрочем, всё лучше, чем присутствие той розовой полукровки. Слова о «наследнике» зацепили Гарри сильнее, чем всё остальное. Он обернулся. — Мистер Блэк… вы назвали меня наследником. Почему? Финеас чуть приподнял бровь, словно удивлённый тем, что Гарри не понимает очевидного. — Потому что магия рода уже сделала свой выбор, — ответил он спокойно. — Портреты с Гриммо 12 уже сообщили мне, что изображение Сириуса на гобелене выцвело. А это, как вы, возможно, догадываетесь, происходит лишь в одном случае. — Он сделал короткую паузу. —По праву магического родства вы признаны наследником рода Блэк. Гарри не успел ответить. Камин вспыхнул зелёным пламенем и через мгновение в кабинет вошёл Дамблдор. Он выглядел почти так же, как всегда, и это несоответствие между внешним спокойствием и произошедшим только усилило внутреннее напряжение Гарри. Дамблдор коротко оглядел кабинет, словно убеждаясь, что всё на своих местах, и только потом перевёл взгляд на него. — Ну, Гарри, — произнёс он мягко, — ты будешь рад узнать, что серьёзных последствий для здоровья твоих друзей удалось избежать… Гарри хотел ответить, но слова застряли. Он кивнул, не поднимая глаз, наблюдая, как ковёр под ногами постепенно светлеет вместе с наступающим рассветом, и одновременно ощущая на себе внимание портретов, которые, несомненно, ловили каждую реплику. Когда Дамблдор тихо сказал, что понимает его чувства, что-то внутри резко вспыхнуло. — Нет, не понимаете, — ответил Гарри, и собственный голос показался ему слишком громким, слишком резким для этого тихого кабинета. Дальнейшее происходило почти автоматически — слова, движения, вспышки ярости, звук разбивающихся приборов, крики портретов — всё это сливалось в единый поток, в котором Гарри одновременно действовал и наблюдал за собой со стороны, словно часть его уже отстранилась и фиксировала происходящее. И сквозь всё это продолжала тянуться одна мысль. Он ничего не знает. Ни о Дамблдоре, ни о Волдеморте, ни о том, во что он втянут. Когда он рванулся к двери и в очередной раз схватился за ручку, он уже не рассчитывал на результат — это было скорее действие отчаяния, чем попытка. Но в этот раз он почувствовал магию. Она была одновременно и чужой, и родной, еле заметная, но направленная на помощь ему. Дверь поддалась. За спиной прозвучало удивлённое: — Что за… Но Гарри не обернулся. Он уже бежал. Лестницы, коридоры, повороты — всё сливалось в единое пространство, в котором не было ни цели, ни направления, только движение вперёд, прочь от кабинета, прочь от вопросов, на которые у него не было ответов. Он остановился только тогда, когда оказался в пустом, заброшенном классе. Опустившись на пол, он почти машинально наложил запирающее заклинание на дверь, прекрасно понимая при этом, что оно не выдержит серьёзного вмешательства. И это тоже было показательно. Он не знал заклинаний, системы, правил игры. Мысли кружились, сталкивались, дробились, и в их центре постепенно формировалось новое, ещё не до конца оформленное, но уже устойчивое ощущение: он всё это время действовал внутри чужой конструкции, не понимая ни её целей, ни её границ. И теперь эта конструкция начала трещать.