Художник

Конёв двинулся первым. Не человек — кошка. Слишком быстро для его комплекции. Игла свистнула в сантиметре от шеи Соболя. Майор ушел в боковое сальто — старая десантная привычка — и врезался спиной в стену. Стена оказалась влажной. Краска. Конёв только что её нанёс. Соболь прилип на секунду. Этой секунды хватило, чтобы Конёв оказался сверху. Он не пытался убить сразу. Он хотел рисовать. Игла вошла Соболю в предплечье — чиркнула по кости, оставляя алый след. Потом второй — по щеке. Конёв шептал: — Штрих. Ещё штрих. Ты должен быть прекрасен, майор. Я сделаю из тебя ангела мщения. С крыльями из твоей же кожи, с глазами из пуговиц, с ртом... — Завали ебало! — взревел Соболь. Он ударил лбом в переносицу Конёва. Хруст. Кровь хлынула из носа художника. Тот отшатнулся, на секунду потерял равновесие. Соболь вырвал руку, схватил первый попавшийся предмет — это оказался мольберт — и со всей дури всадил его ножкой в живот Конёву. Художник согнулся, но не упал. Он засмеялся. Кровь текла по его губам, смешиваясь с краской на робе, и он выглядел как ожившая картина Босха. — Больно? — спросил Конёв. — Это больно? А каково было мне, когда я смотрел на свои картины на помойке? Когда я понял, что моё искусство стоит меньше, чем пук богатой сучки, которая рисует хуи пальцами ног? Он выпрямился. Достал из кармана не скальпель. Достал дистанционный взрыватель. — Ты думал, я просто псих? Я архитектор, майор. В этом доме — восемьсот килограмм тротила. Я собирал его по кусочкам два года. Детонация через три минуты. Но ты не волнуйся. Мы с тобой до этого не доживём. Потому что я напишу тебя. Прямо сейчас. На твоём лице. Кровью — лучший пигмент. Время пошло. Соболь посмотрел на часы. 00:01. Три минуты. Он выбросил вперёд левую ногу, целя в колено Конёву. Художник прыгнул — игла снова свистнула, теперь уже в плечо. Соболь зарычал от боли, но не остановился. Он схватил Конёва за руку с иглой, вывернул её — хрустнули суставы. Игла упала на пол. — Рисуй теперь, гандон, — прохрипел Соболь. И всадил свою голову в лицо Конёва. Третий удар. Четвёртый. Кровь брызнула на стены, на эскизы, на мёртвую голову в холодильнике. Конёв захрипел, обмяк. Но взрыватель он не выпустил. Лежа на полу, с разбитым лицом, художник нажал кнопку. Ничего не произошло. Конёв нажал ещё раз. Ничего. — Фуфел, — сказал Соболь, вытирая лицо о рукав. — Ты восемьсот кило тротила собрал? Да ты хуй без соли съел, Конёв. Там в подвале — мешки с песком и битые унитазы. Я твою мастерскую вчера проверил, как только фамилию узнал. Сапёры уже всё вынесли. Глаза Конёва расширились. В первый раз в них появился не холод, а ужас. Настоящий, животный ужас художника, который понял, что его главное произведение — провал. — Ты... — прошептал он. — Ты не имел права... — А я, сука, имею всё, — ответил Соболь, защёлкивая на его запястьях наручники. — Родион Конёв. Ты арестован за убийство четырёх (скоро будет пять, как голову Шелеста оформят) человек. Ты имеешь право хранить молчание. Хотя, если честно, я бы на твоём месте молчал. Потому что любое твоё слово я воспринимаю как личное оскорбление искусству. Везите эту хуету.