Художник

Соболь начал с биографии жертв. Точка пересечения была очевидна — арт-рынок. Но кто именно? Разозлённый художник, которого захуярили критики? Сумасшедший коллекционер, которому надоело платить за дерьмо? Или кто-то из их же круга, кто решил устроить харакири всему бомонду? Он перерыл комп Щукина. Нашёл переписку с неким «К». «К» был талантлив, но беден. Щукин обещал ему выставку, взял с него тридцать тысяч баксов за «организацию», а потом пропал. «К» писал: «Ты обещал, что мои работы увидят. Ты взял мои деньги, мои картины и мое время. Ты зашил мне рот, когда я молчал». Буквально. — Так, — Соболь набрал номер информатора. — Слава, ты в теме арт-мутных дел? Найди мне художника, который пропал из тусовки года три назад. Талантливый, но нищий. Обиженный на всех. Подпись «К». Слава, толстый и шустрый, как хорёк, перезвонил через час. — Соболь, там такое дело. Фамилия — Конёв. Родион Конёв. Талантище, мать его. Писал такие вещи, что у критиков сраку сводило. Но он не продавался. Не потому что плохой — потому что не хотел никому лизать жопу. Щукин его кинул на бабки, Лёва Гордон отказался с ним работать, потому что «коммерчески не перспективно», а Маша Крестовская написала на него разгромную рецензию в «Артхронике». Назвала его «ремесленником с манией величия». Конёв после этого исчез. Был слух, что он повесился. Но, видимо, не повесился. Видимо, засел в какой-то мастерской и рисовал злость. И теперь он рисует не красками. Он рисует людьми. Соболь нашёл квартиру Конёва в коммуналке в Текстильщиках. Входная дверь была не заперта. Пахло там смесью растворителя, прогорклого масла и... крови. Свежей крови. Квартира оказалась мастерской. Стены были завешаны эскизами. Жуткими, гениальными эскизами. Лица людей, превращённые в геометрические фигуры. Кисти рук, переходящие в лезвия. Рты, зашитые нитками, разорванные изнутри — так, будто из горла пыталось вырваться что-то живое. А в центре комнаты, на полу, был нарисован мелом большой круг. В круге — пентаграмма. Нет, не сатанинская. Другая. Вместо звезды — палитра. Вместо свечей — кисти. А в центре круга стояла пустая бутылка «Абсолюта» и лежал новенький, остро наточенный скальпель. На стене напротив висело зеркало. На зеркале маркером было написано: «Я хотел, чтобы меня увидели. Вы заставили меня смотреть в себя. Теперь я покажу вам, что я вижу. Соболь, я знаю, ты здесь. Выходи, мразь, не прячься. Художник должен работать при свете». Соболь вытащил пистолет — старый добрый «Макаров». Снял с предохранителя. Обойма полная, патрон в стволе. Сердце стучало где-то в горле. — Конёв! — крикнул он. — Родион! Выебнуться хочешь? Выходи, поговорим как мужики. Тишина. Только холодильник гудел на кухне. И вдруг этот гул перешёл в мелодию. В тихую, детскую мелодию. «В траве сидел кузнечик». Соболь медленно двинулся на звук. Вошёл на кухню. Холодильник был открыт. Внутри, на полке, там, где должны лежать продукты, лежала отрубленная человеческая голова. Свежая. С неё ещё капало. Лицо было незнакомым — мужчина лет пятидесяти, с дорогими часами на обрубке шеи. Часы показывали полночь. — Это Владимир Шелест, — раздался голос за спиной. — Галерист. Самый жирный пидор в этом дерьмовом мире. Сказал мне, что я «не формат». Сказал, что мои картины лучше сжечь, чем показывать людям. Я сжёг. Но сначала снял с него шкуру. Она хорошо горит, Соболь. Кожа пахнет как попкорн. Соболь резко обернулся. Перед ним стоял Родион Конёв. Художник. Маньяк. Невысокий, щуплый, в заляпанной краской робе. Лицо — аскетичное, с глубокими тенями под глазами. Но глаза... Они горели. Не безумием — одержимостью. В них был холодный, рассчитанный огонь человека, который уже пересёк черту и которому насрать на всё, кроме одного: его последнего перформанса. В руке Конёв держал не нож. Держал кисть. Длинную, беличью. Но на конце кисти была не щетина. Был игла. Длинная, хирургическая, с пазом для крови. — Ты моя последняя картина, майор, — сказал Конёв, улыбаясь. — Ты — идеальный холст. Грубый, фактурный, с историей. Я назову этот шедевр «Закон». Потому что ты охуел, когда решил, что закон может остановить искусство.