House on a hill

«Конец — это начало. Пандемия положила начало концу знакомой нам цивилизации и стёрла все её ценности. Мы оказались у порога нового мира, который должен сформировать новые ценности, чтобы мы могли двигаться вперёд».

В психиатрической маленькой больнице спокойно. Никто не воет ночью, что удивительно. Тишь да гладь. Почти. Ради экономии электричества на всех этажах, кроме второго, где содержатся буйные пациенты, свет выключен. Дежурные либо спят, либо делают обход по третьему и первому этажам с мощными фонариками. Конечно, при необходимости они могут включить лампы в коридорах, но то случается редко. Когда-нибудь эту больницу закроют к чертям. В маленьком городе ради репутации такое «счастье» никому не нужно. Особенно на окраине возле дороги, где проезжают детские автобусы. То ещё дерьмо, да и новый мэр — еблан. Ну, вообще-то, Чонвону не стыдно считать и называть мэра мудаком. Ян имеет полное право поливать грязью их семейку. Потому что поганый сынок мэра в школе наворотил много чего, за что любого другого ученика бы разнесли нахер сами учителя. Однако учителя молчали, и однажды Чонвону пришлось распустить кулаки. Насилие — не выход, но некоторые люди без насилия не понимают. Так что Чонвона попросили уйти в выпускном классе, не позволив доучиться два месяца, — мол, его поведение было неприемлемо. Плевать, что ублюдок вымогал деньги у тихих и безропотных овец, называл девочку-мулатку неподобающе, а бедных детей, не умеющих за себя постоять, унижал через якобы невинные шутки. Чонвон и не стал бы рыпаться, если тот парень не прошёлся бы по инвалидам.Но всё-таки кусок дерьма навсегда оставался куском дерьма, в какой пакет ты его ни положи. Джоффри Смит — дерьмо высококлассное. В кармане вибрирует старенькая моторола. Сообщение от брата:       «ты же встретишь меня на вокзале?» Ян криво усмехается и пишет ответ. …Бабушка после отъезда дочери (мамы Чонвона) к новому мужу в столицу сильно сдала. Она могла лишь слабо передвигать ногами, следила за сахаром в крови и плохо видела. Естественно, Чонвона сильно задели слова придурка, да и настроение в тот день болталось на отметке ниже плинтуса. К тому же, единокровный самый младший брат Чонвона был инвалидом. Так что в восемнадцать Ян Чонвона выперли из школы за драку с сыном мэра, а поступать в другую он не стал. Просто не видел смысла и, если честно, подсознательно надеялся, что у матери или старшего брата проснулась бы совесть или типа того.

(не проснулась.)

Единственным взрослым членом семьи, кто мало-мальски оказывал помощь любого рода, являлся отец. Тот самый отец, которого мама называла ничтожным мужем и ужасным папой для детей. Но он давно не имел никакого отношения к бывшей тёще и сам обзавёлся двумя детьми, младшему из которых диагностировали аутизм и эпилепсию. И, чёрт, это оказалось тяжело. Отца Чонвон понимал и порой врал ему, что всё было замечательно. — Ты проверил северный коридор? — спрашивает мистер Арройяве, не отрываясь от просмотра новостей по маленькому телевизору с антенной. — Угу, — телефон в кармане вновь вибрирует. Мистер Арройяве — тучный мужчина невысокого роста с крупными ладонями и мясистыми пальцами, а также с привычкой называть всех представителей мужского пола моложе себя «сынок». Чонвон обращался к нему уважительно с первого дня работы в больнице, но фамилию сокращал до более лёгкого «Йя». Старший охранник не противился. Отчасти мужчина относился к Чонвону по-отечески. Да, иногда начинал затягивать занудные стариковские нравоучения, но был хорошим собеседником. С ним приятно было поболтать ни о чём. — Никаких происшествий? — Да, в норме всё. Медсестра подтвердила, что пациенты в порядке. — Кибом не бьётся головой о стену? — Бросьте, Йя, он давно этого не делает. Потому что Кибом под диким количеством препаратов. Мужчина хрипло смеётся и протягивает баночку безалкогольного пива. Чонвону двадцать три — и он охранник в психиатрической лечебнице, где пациенты достаточно безобидные для окружающих, но не для себя. Но у местных слово «больница» не принято, потому что «больница» отсылает их к трагедиям психически уравновешенных, здоровых людей. Вероятно, оно везде так, но в этом городе процент злых людей словно зашкаливает. Расисты, сексисты и прочие — выбор широкий. Курсы подготовки и прошлое, связанное с тхэквондо, помогли Чонвону оформить лицензию и устроиться официально. Он бы выбрал место прибыльнее, но отсюда было недалеко от дома, да и часто отпускали без вычета заработной платы или больничного. Жаловаться не приходилось, ведь благодаря этой работе получалось платить сиделке за то, чтобы она приглядывала за бабушкой и готовила ей, когда внук уходил на сутки. Мать, старший брат и сестра тупо свалили в крупный город, оставив их, как балласт. — Глянь, что творится, — Йя указывает на экран, где ведущая новостей рассказывает о вспышке бешенства. Щёлкает крышечка. Чонвон делает спасительный глоток, пожимая плечами: — Свежо придание. — По-любому, сынок, это — промывка мозгов. Какой-то политический ход или типа того. Нас хотят загнать в рамки, — философски рассуждает мужчина, — отвод глаз от насущных проблем. С таким же энтузиазмом они бы крутили по ТВ, как много лесов ежегодно вырубалось. Если по чесноку, Чонвону нет дела до лесов. В глобальном масштабе — да, не радужная тенденция и будущая трагедия. Зато здесь и сейчас у него есть проблемы личного характера, что имеют свойство накапливаться и крупно ударять по кошельку. Мама увезла к новому мужу сестру — Юну, — посчитав, что с девочкой в большом городе проще «закрепиться поначалу». Напрямую она так не говорила. Но минуло более пятнадцати лет, а Чонвон по-прежнему находился в хреновом городе и в хреновой жизненной ситуации. Старшему брату повезло больше, ведь этот говнюк давно был совершеннолетним, когда родители развелись, и учился в столице. Порадоваться бы за него искренне — да схуя? Чигун удачно устроился в банке, сколотил неплохое состояние и даже купил новую машину, судя по его фотографиям на фейсбуке. Только, на любую просьбу у Чигуна имелся универсальный ответ: «У меня много работы, прости. Я на мели». Неудивительно, что общение скатилось к нулю, а просить хоть что-нибудь у брата Чонвон прекратил. Достало. Ян Чонвон практически ненавидел как минимум половину своей семьи. Юна должна была окончить в следующем году медицинский ВУЗ, проживала якобы в общежитии. Следовало отметить, что в общежитии отличном, а не в кошмарном месте с кучей тараканов. Но одалживать какую-то сумму у неё или требовать что-либо у матери совесть (или гордость) не позволяла. Достаточно было того, что сестра и мама приезжали на Рождество. Три года назад. Иногда Чонвон задумывался: «Это потому что меня выгнали из школы?». Затем мысленно добавлял: «Или потому что я внешне похож на отца, а бабушка нуждается в постоянной заботе?». И, если в своей семье он считался третьим и младшим ребёнком, всё равно для кого-то был старшим. Ярким и лучшим примером для подражания. По крайней мере, отец никогда не ставил Чигуна в пример своим новым сыновьям. Наверняка поэтому у Ина создалось ложное впечатление о брате, как и сформировалась ложная надежда на воссоздание «крепких уз» через сотню с хером километров. — Скорее всего, — расплывчато бормочет Чонвон и тайно радуется, когда мужчина переключает канал. — Завтра отправитесь в поход? Не передумали? — Не-а, сперва встречу Ина на вокзале утром. Весёлое времяпровождение на природе возле костра и с ночёвкой в палатке — радость в течение четырёх дней среди леса. Отчасти виноват был отец: через него сводный брат предложил сблизиться таким образом перед тем, как началась бы учёба. Летние каникулы подходили к концу, и пятнадцатилетнему подростку почему-то захотелось «дожечь» их на пару с Чонвоном. По правде, все их встречи несложно было пересчитать по пальцам. И не то чтобы Чонвон много разговаривал с пареньком младше почти на десять лет. Просто темы не находились, как и точки соприкосновения через электронные письма и звонки. О чём болтать? — Извини, что говорю это… Чигун — мудозвон. Почему твой отец вызвался оплатить сиделку бабушке, пока ты и Ин отсутствовали бы в городе? Он не в курсе, что тебе надо периодически отдыхать? Не в курсе, что у вашего отца тоже инвалид на попечении? — Не стоит на этом зацикливаться. Жалость — отстой. Чонвон в ней не нуждается и ни на что не жалуется. Как бы то жестоко ни прозвучало, рано или поздно (после смерти любимой бабушки) он уехал бы из этого поганого города. Или, может, сдал бы какие-нибудь экзамены, купил бы домик и открыл бы нечто наподобие собственной мастерской. Благо, кое-чему успел научить дедушка до смерти. Чонвону нравилось копаться в автомобилях, периодически зависать в гараже друга. Телевизор вновь плохо ловит, и раздражённый коллега пару раз бьёт его, чтобы убрать помехи. В последнее время это происходило часто и люди жаловались на перебои в телефонной связи. К тому же, ходили слухи про участившиеся случаи человеческого бешенства. Но слухи на то и слухи. Телевизор приходит в норму, однако переключается на канал круглосуточных новостей. Заезженная за неделю тема. — Ох, блять, — ругается Йя, — достали со своими рекомендациями. Помяни моё слово, сынок, это почти то же самое, что и постановка в тридцать восьмом! Чонвон считает, что сброшенный вызов от медсестры на личный мобильный телефон, — спасение. Потому забирает фонарик и дубинку. Пусть «сигнальная кнопка» ни разу не использовалась за период, что Ян трудился в лечебнице, а медперсонал условился при мелких происшествиях вызывать охрану по телефону (что категорически нарушало правила, но всем было плевать), мало кто пожелал бы нарваться на неприятности. Так что дубинка никогда не помешала бы. Да, есть буйные в лечебнице — по-прежнему те, которые вредят исключительно себе — или склонные совершать необъяснимые поступки: оголяться, принимать странные позы или плеваться. Да, ничего сверхъестественного и поистине жуткого в здании не происходило со дня, как в девяностых годах население городка сократилось, а тяжёлых пациентов перевели в иные филиалы. Но. Дубинка. Не. Помешает. Ради личного успокоения. Возле лестницы, предварительно открыв дверь карточкой, Чонвона поджидает медсестра. Минсо тотчас подхватывает под локоть и, чуть ли не вжимаясь маленькой упругой грудью в его предплечье, быстро проговаривает: — Эйта не спит, а стоит в проходе, — жалуется девушка, — Говорит, что скоро придут зомби и всех сожрут. Ясно. Эйта загремел в лечебницу, потому что сразу после первых сообщений о бешенстве (а это было около месяца назад), начал на полном серьёзе нести чушь про ходячих мертвецов. Парень работал в единственном городском морге, где, признаться, чья-то смерть мгновенно перетекала в великую новость. Там-то его накрыло. Впрочем, в употреблении наркотиков парень не признавался. Он утверждал, что якобы труп в холодильнике ожил и пытался его сожрать. Камеры видеонаблюдения в той части здания, где располагался выход, давно были выключены, а охранник спал. По собственным показаниям, Эйта выбежал на улицу — и мертвец погнался за ним. Проснувшийся от криков охранник не обнаружил ничего, кроме раскрытых настежь дверей, зато слышал отдаляющийся дикий крик. Морг располагался на окраине города. Конечно, Эйта в темноте не придумал ничего более умного, чем побежать в лес. Оттуда он выбрался через сутки, утверждая, что мертвеца сумел скинуть с местного горного обрыва в реку. Пропажа трупа из морга? Чонвон до конца не понял, как вообще труп мог исчезнуть, учитывая, что тело принадлежало мужчине в полтора раза больше Эйты. Однако следовало поблагодарить полицейских за то, что они тщательно перепроверили информацию. Подняли заключение, где чёрным по белому было указано: факт смерти мужчины («сбежавшего» трупа) констатировали. Не поленились проверить квартиру Эйты на хранение наркотиков или наличие у него дома плесени, способной оказывать воздействие на организм. Была произведена и экспертиза, доказывающая то, что парень действительно оказался чист. Но кто-то пересмотрел «Ночь живых мертвецов». Этот «кто-то» — Эйта. — Стой, — Чонвон отстраняет от себя девушку, — я разберусь. — Уверен? — Мгм, оставайся, — в реальности нет огромной нужды оставлять девушку здесь, но рядом с ней Чонвон постоянно испытывает дискомфорт. Очевидно, порой медсестра переходила границы деловых отношений и намекала на симпатию. Чонвону это нахрен не сдалось, потому как встречаться с девушкой — последнее, на что пошёл бы и ради бабушки. Условно. Ян Чонвон вообще ни к кому не испытывал симпатию того-самого-уровня. …Пациент взаправду стоит в проходе и нервно оглядывается по сторонам. Его плечи слегка дрожат, а светлые отросшие волосы с тёмными корнями взъерошены. — Что с тобой? Хей, дружище, — Чонвон кладёт ладонь на плечо парня, — что стряслось? Двадцать лет. Свихнуться в молодом возрасте из-за банального ограбления морга сатанистами — отстой. Труп исчез, но не мог ведь уйти на своих двоих. Поэтому полиция предположила: «Проделки сатанистов и прочих аморальных личностей, а впечатлительный паренёк со страху что-то перепутал и навоображал себе всякого». Жаль бедолагу. — Я готов поклясться! Я видел, как за окном ходила одна из таких тварей! — громким шёпотом тараторит пациент, — Вызовите полицию и… Нет, гвардейцев или армию! Чонвон почёсывает затылок. И национальную гвардию, и армию, и известные службы, занимающиеся спасением и защитой граждан, — каждому раструбить об этом. Чтобы в психушку загребли всех без исключения. И в не слабенькую, как эта. А куда-нибудь в Атенс или Атланту. — Я уверен, что никого там нет. Но, если тебе станет легче, проверю периметр, — предлагает Ян. — Не надо! Ты погибнешь! — У меня разряд по тхэквондо и дубинка, Эйта. — Чонвон, не надо! — Не кричи, — шипит он и затыкает больному рот ладонью. — Давай договоримся: если не вернусь в течение двадцати минут, мистер Арройяве вызовет спецслужбы. Окей? Чтобы убедить его, требуется не менее пяти минут уговоров и клятвенное обещание: «Если будет опасно, я убегу». Чонвон спускается на первый этаж, бросая напарнику пару «оправдательных» фраз. Тащиться на улицу лень, но проще сходить сейчас и усмирить Эйту, чем вновь пытаться достучаться до адекватной, не поражённой психозом части мозга. Фонарик как назло начинает моргать, и Чонвон пару раз включает и выключает его. Батарейки хреновые, кнопки на устройстве — идентично. Чонвон уже завершает осмотр, когда наступает на что-то, что хрустит под ботинком. Светит вниз и машинально делает пару шагов назад в отвращении, поначалу не понимая, в чём причина. Пахнет сырым мясом и внутренностями отвратительно. Выпотрошенная тушка… нет, не выпотрошенная — съеденная, однако не полностью. Исключительно по меху и лапкам можно угадать в трупике енота. — Мать твою!.. Чонвон пытается оттереть подошву благодаря осевшей на траве росе и мысленно извиняется перед животным. Отвращение не столько к трупу — там жалости вагон, — сколько к факту «вляпался». Спасибо, что сейчас, а не когда труп начали бы жрать мерзкие личинки. Внутренний ребёнок требует выкопать могилку для зверька, но времени нет — Чонвон аккуратно (двумя пальцами) цепляет тушку и уносит в мусорный контейнер через дорогу. Затем, намереваясь наконец-то вернуться в условленный срок, замечает удаляющийся силуэт в темноте. Кто-то жутко шаркает обувью — определённо, человек. Пьяница, наверное. Чонвон раскрывает рот, но в последний момент передумывает окликать незнакомца. Да и зачем? В ночи тут машины не гоняют, а если кто и ездит, то очень осторожно из-за оленей и прочих мелких зверушек. Можно ведь и на штраф напороться. — Что там? — спрашивает Йя, не отрываясь от телевизора, когда Ян возвращается. — Бездомные собаки, видимо, енота разодрали на куски. Никаких зомби. Нет.

***

Друг кидает ключи от своей старой, но проходимой машины, и Чонвон ловко ловит их одной рукой. В багажнике лежит всё необходимое для отдыха на природе, а запаса топлива хватит с головой. Потому что даже в тёплую погоду опрометчиво отправляться в лес пешком, да и всякое случается — дикие животные не редкость. Как и бешеные собаки. — Спасибо. — Всегда пожалуйста, — отвечает Хисын. — Обращайся, дружище. Звук пролетающих мимо на огромной скорости полицейских автомобилей и нескольких карет скорой немного выбивает из колеи. Что за грёбаные гонки с утра пораньше? Вот-вот должен прибыть брат. Секундное беспокойство сменяется осознанием: скорая и полиция направляются в противоположном направлении — значит, вариант аварии с автобусом на шоссе отменяется. Вдобавок Ин пожаловался в ночном сообщении на внезапные пробки, но это мелочи. Впереди ждёт отдых. — Ну, я вернусь пешком, — рапортует Ли, — Удачи! — Ты выручил, правда. Хисын щёлкает пальцами и прищуривается, чтобы, развернувшись на пятках, уйти прочь. Несмотря на разницу в возрасте по школе (Хисын завершил обучение раньше на три года), их общение завязалось относительно недавно, однако принесло свои плоды. Ли Хисын классный специалист — в строительном магазине его можно спросить буквально о любом товаре, — но не менее классный друг. Некто неподалёку стонет из-за того, что мобильная связь на нуле. На вокзале полно не только сомнительных личностей, но и нытиков. Но Чонвон особо не парится ни о чём, когда замечает подоспевший нужный автобус. Двери открываются — и младший брат первым спускается на поджаренный солнцем асфальт.