House on a hill

Машину они оставили на обочине, предварительно отъехав достаточно далеко от дороги, и на всякий случай накрыли её специальным «чехлом», хранящимся в багажнике. Как сказал Хисын, эта штука выступила бы защитой от солнечных лучей. Да и в целом автомобиль друга так не бросался бы кому-либо в глаза. Но многие отдыхающие пользовались другой дорогой, где оборудовали стоянку: всё отсыпано щебнем, рядом несколько деревянных беседок и некое подобие детской площадки. И то место осталось позади около часа назад. — Давай остановимся здесь, — Чонвон указывает на привлекательную поляну в метрах пятидесяти от скалистого речного берега, — Ты «за»? — Угу. Время на разбор палатки, подготовку и прочее пролетает мгновенно. Чонвон пару раз пытается завести диалог с братом — попытки заканчиваются внимательным взглядом и короткими ободрительными или поучительными комментариями, когда Ин что-то делает. Стараться быть тактичным — нормально. Не нормально — быть как абсолютно чужие люди, когда никто и никого не заставляет находиться тут. Как и не нормально до заката заниматься какой-то ерундой перед разведённым костром и слушать музыку на предварительно заряженном плеере, будто привязанные друг к другу насильно. Чонвон не питал особых надежд ни на что, но и не собирался портить отношения с братом. В конце концов, Ин был единственным близким человеком, с кем получалось говорить максимально на равных. Кто шёл на контакт (пусть и через третье — общее — лицо в виде отца) и кто не собирался сливаться по какой-либо причине. По причине денежной; или по причине болезни. Естественно, если отец не преувеличивал, и на то было искреннее желание Ина — зависать в последние дни лета с братом. Да, в каком-то смысле Чонвон являлся молодчиной, ведь не сторчался и не стал ублюдком, живущим на пенсию бабушки. Но если порассуждать… у него не было диплома из школы — про колледж или университет он мог и не вспоминать. Не самая лучшая фигура старшего брата. Чёрт, даже хитрожопый Чигун выступил бы примером более достойным, чем вылетевший из школы за драку братец, который, к тому же, школу не закончил и пошёл работать в психлечебницу. — Ин, — он нарушает молчание, когда оба сидят напротив костра, — если тебе что-то не нравится, можем вернуться. Без обид. Парень хмурится, и глаза его искрятся замешательством вместе с испугом. Такие глаза бывают у собак, когда раздаются хлопки, а животные боятся громких внезапных звуков. Сравнение неуместное, но что ещё остаётся? — Мне всё нравится, хён. — Тогда объясни. Из тебя и слова не вытянуть, — усмешка едва ли уместна, но Чонвон не может при этом не упомянуть родителя, — Папа сказал, что ты напрашивался ко мне…. Знаешь, похоже на то, что тебя заставляют. Я ни на йоту не против, если ты проведёшь эти дни в нашем доме, раз боишься возвращаться раньше или не хочешь. Никакой лжи, никаких проблем. Ян-старший умеет веселиться в компании знакомой, привычной. Умеет шутить, подкалывать и язвить — окей. Но расстояние и редкие встречи, разница в возрасте и разница в заботах — это даёт свои плоды. — Не поеду обратно к семье, — бросает Ин не на повышенных тонах, зато громче обычного. А сразу после сказанного тушуется, закусывает губу и старательно отводит взгляд. — Поясни?.. Упрямо молчит. Блять, это передаётся по наследству? В порыве злости — давно, очень давно, — мать бросала фразы в духе «ты такой же упрямец, как твой отец»; «тебе стоит чаще делиться своими чувствами, чтобы не делать виноватой меня в том, что я чего-то не вижу». В такие моменты Чонвон молчал, не соглашаясь ни с чем, что ему упорно пытались втирать (для матери, как она думала, — соглашаясь). — Ин, — строго, — выкладывай. Опять молчит. Однако какие-то подвижки есть: сперва брат вздыхает шумно, потом бормочет что-то себе под нос. Чонвон в меру терпеливо отзывается, что ничего не слышит, пускай не страдает нарушениями слуха. Наконец, младший сдаётся: — Надо мной издеваются в школе. Можно, — пауза, — к вам переехать? Я устроюсь на подработку, чтобы вас не объедать и… — Тормозни. Почему издеваются? Из-за мелкого, что ли? Слабый кивок, за которым следует отрицание. Что за хрень? Чонвон не представляет, из-за чего ещё могут наезжать на Ина. У брата нет внешних изъянов (не мешало бы чёлку, практически закрывающую глаза, убрать — симпатичное личико только портят эти волосы), вроде бы не глупый парень и не ботан, выделяющийся на фоне других. Отец говорил, что оценки Ина колеблются на уровне «хорошо», порой уверенно устремляясь к «удовлетворительно». Потому что тихий и неконфликтный? Какие могут быть причины? То, что он азиат? — Меня раньше не замечали особо, — потирает плечо, — А когда… не стоило отвечать ему. — Ин, — с нажимом. — На уроке биологии мы обсуждали кое-что, и учитель спросил моё мнение. Точно — надо вытягивать клещами. Пылает святая надежда на то, что прожигание взглядом возымеет эффект. Чонвон осознаёт, что порой сложно рассказывать личное. Но разве они посторонние? Старший не из тех, кто станет унижать родственника ни за что; и за «что-то» тоже — предпочтительнее игнорировать такого персонажа, словно его не существует (как в случае с Чигуном). — Учитель задал вопрос: «Справедливо ли сдавать в специальные центры инвалидов различной степени тяжести и стариков? Нужно ли губить собственную жизнь заботой о таких людях?». Я ответил, что не считаю подобное правильным. — И? — Учитель был со мной категорически не согласен, поэтому мы повздорили… Так получилось, что не только с ним. Чонвон поднимается, чтобы обойти костёр. Брат тотчас вскидывает голову и сжимает пальцами бревно от сухого дерева, спиленного ими в полдень специально для дров и «сидушек». Напряжение лопается мыльным пузырём, когда Чонвон усаживается рядом и с размаху приобнимает Ина за плечо. — Твой учитель — некомпетентное дерьмо, — заключает без стеснения, невзирая на то, что весь день пытается контролировать себя и подавать пример, — Твои одноклассники ничем не лучше. Задача твоего учителя — учить уважать чужое мнение и не лезть не в свои дела. Если что — можешь сказать, что у тебя отбитый старший братец, который заботится о своей бабушке и который однажды чуть не попал в тюрьму за избиение сына мэра. — Тебе грозили тюрьмой?! — Нет, зато выгнали школы. Чего ты допустить категорически не должен, Ин, — старший отстраняется — мало ли, а вдруг неприятно? — Я бы посоветовал начистить обидчикам рожу, но с высокой вероятностью останешься виноватым. Просто игнорируй. Потому что так оно и бывает. Если бы взрослые вставали на сторону жертв, коих вынудили защищаться, коих доводили до белого каления, не возникало бы проблем. В истории с сыном мэра всё было предельно ясно, а взрослые и образованные — те, кто обязался действовать справедливо, — засунули голову в песок и притворились великими слепыми. Им было удобно ничего не замечать. — Значит, переехать нельзя? — треснуто уточняет брат. Чонвон качает головой: — Вопросы решаются по-другому. Тем более, это маленький город, где хреновых людей хватает с лихвой. Я работаю охранником, моя бабушка больна и нуждается в уходе. Суть не в том, что мне жалко еды или спального места, Ин. Потому что не жалко. И потому что тебе придётся жить под одной крышей с больной пенсионеркой и братом, не имеющим образования и пропадающего на работе в психлечебнице. Гадство. Что дальше? Добавить, что неплохо бы записаться на курсы самообороны или борьбу? Сменить школу? Чонвон так и делает: в меру деликатно советует поговорить на данную тему с отцом и, вероятно, перевестись в другое учебное заведение. — Ну, спать? — предлагает он, когда атмосфера становится неловкой. Брат согласно кивает. Чонвон тушит костёр, и они по очереди забираются в палатку. Не слышно ни цикад, ни птиц — только ветер. Как назло, уснуть мгновенно не получается. Пару раз мерещится отдалённое то ли рычание, то ли что, что легко списать на слуховые галлюцинации или богатое воображение. И на ум почему-то сходу проходит бедолага-енот, дикие собаки и безумные убеждения Эйты. — Хён, — шепчет брат, нащупывая его запястье, — ты слышал? — Наверное, животные. — Ты уверен? — Да, спи.

***

Чтобы спуститься к реке, надо пройти несколько километров и сделать большой полукруг. Навскидку — где-то около полутора километров по неровной местности леса, а затем по склону вниз. Чонвон несёт удочки и тайком поглядывает на слегка ссутулившегося брата, притворно ворча: — Не выпрямишь спину — вырастет горб. — Не вырастет. — Вырастет, вырастет. Младший собирается что-то сказать, однако его прерывает громкий крик недалеко от их местоположения. Крик отнюдь не похожий на чей-то анекдот или прихоть — как болезненный. Они переглядываются. На ум лезут скверные догадки по поводу капкана или подобной напасти, ведь местные животные предпочитали не встречаться с людьми и спешили скрыться долой. Другое дело, что вся эта мешанина с эпидемией бешенства автоматически подталкивает к ситуации, в которой человек может отбиваться от исходящей слюной лисы или кого ещё. Чонвон без сожалений бросает удочки и бежит в сторону звука, будучи уверенным в том, что брат следует за ним. Крик перетекает в вопль отчаяния — иначе не описать. Складывается впечатление, что кого-то режут или пытают, потому что с горлом теперь можно попрощаться. Но буквально в ту секунду, когда Чонвон вспоминает про болтающийся на поясе охотничий нож дедушки, всё прекращается. Затихает. Старший сжимает рукоятку покрепче и не сбавляет темп. Вдали мелькают силуэты людей, а затем решительность сменяется шоком. — Что за?.. — Блять, — получается одновременно с братом. Одетый как работник заправки мужчина, склонившись над телом несчастной туристки, медленно пережёвывает её внутренности — кишки, выпотрошенная печень… Заслышав копошение позади, заправщик неторопливо оборачивается и показывает своё уродливое, обезображенное лицо. Лицо без верхней губы — там лишь зубы, в которых застряли частички плоти, и разорванное, разодранное в клочья мясо. Определённо, это не грим.

«Мертвец поднялся и попытался напасть на меня!».

«Он хотел укусить меня — и, если бы это ему удалось, я давно был бы на том на свете!».

«Я не сумасшедший! Почему мне никто не верит?!».

Некогда заправщик, клацнув челюстями, движется прямо на них — на Ина. Младший не успевает издать ни звука, когда Чонвон без лишних слов встаёт фактически между ним и голодной тварью (назвать это человеком — кощунство). А дальше — действие на автомате, едва ли обработанное мозгом как следует. Надо защитить. Чонвон хватает условного мертвеца за горло и, удерживая тварь подальше от себя, прокручивает воткнутый до основания в чужой живот нож. Ноль реакции — омерзительный рот и затянутые мутной поволокой зрачки становятся ближе.

правила безопасности.

правила безопасности.

правила безопасности.

Нож под подбородок — и тело кулем валится наземь. Лишь после этого заправщик, кажется, умирает окончательно. — Ч-что происходит? Хён, почему он сделал это? — Надо уходить, — старший брезгливо стирает капельки крови с щеки, — Соберём вещи и уедем поскорее. — Ты пойдёшь в полицию? Не надо, хён! — Ин сжимает рукав его тонкой ветровки, — Я никому ничего не расскажу, обещаю! Тебя не посадят! Чонвон ведёт плечами, отцепляя неугомонного брата, и старается вытереть руки о мох и кору дерева. Выходит хреново — вонь отвратительная и исходит не от свежего трупа, а от заражённого «бешенством». Только что это за, сука, форма бешенства такая?! — Успокойся, я собираюсь вернуться домой и первым делом проверить бабушку. В городе выясним, нет ли чего похожего в новостях. Состояние аффекта, да. Превышение самообороны, если что. Всё будет в порядке. Чонвон не оставит никаких следов. Переоденется в палатке и отмоется водой, взятой вчера из реки, после разведёт огонь в железной бочке во дворе и избавится от улик. Нож дедушки, к сожалению, придётся выбросить или надёжно спрятать. Но что поделать? Ян Чонвону нельзя в тюрьму. И не потому что туда не хочется, а потому что у него есть больная бабушка, за которой необходим уход. Брат выглядит как убитый, и голос у него краше: — А она? — кивает на труп. — Погоди секунду… Шарить по карманам женщины лет тридцати и упорно игнорировать случившееся — ладно. Шансы на успех чертовски малы, но лучше проверить. Во внутреннем кармане расстёгнутой флисовой куртки пять долларов, на шее — кулон в виде волчьего клыка или типа того. Деньги Чонвон возвращает обратно (это ему и даром не сдалось), а вот кулон на плотной тёмной бечёвке забирает, чтобы в полиции придумать какую-нибудь околесицу: «Обнаружил в лесу. Найдёте владельца?». В голове каша. Бредовая затея — ну и хер с ним. Нельзя оставлять труп несчастной тут на произвол судьбы; на диких животных. — Хён, — тихонько зовёт брат, — ты слышишь? Вертолёт. Летит вертолёт. Вертолётов здесь отродясь не бывало.

***

— Осторожно! Чонвон чудом не сбивает вылетевшего с территории собственного участка человека, за которым, по всей видимости, кто-то гонится. — Мать твою! Времени на то, чтобы разглядывать что-либо, нет: всюду царит хаос. Ревут сирены. Кое-где брошены горящие и уже сгоревшие машины, столкнувшиеся друг с другом или впечатанные в столбы. В городе пахнет дымом и смертью. Чонвон старается не смотреть в зеркало заднего вида и не видеть, как через жалкие секунды на того мужчину в домашнем халате набрасываются твари и начинают есть заживо. Старается не слышать крики, сигнализацию на автомобилях без водителей или с теми, кого также пожирают на месте.

«Мертвец поднялся и попытался напасть на меня!».

«Он хотел укусить меня — и если бы это ему удалось, я давно был бы на том на свете!».

«Я не сумасшедший! Почему мне никто не верит?!».

— Надо заехать за бабушкой, — как мантру повторяет Чонвон, — я не могу оставить бабушку. Это похоже на апокалипсис. Жуткий кошмар, когда мёртвые едят живых — им плевать на пули, выпущенные полицейскими или гражданскими, у которых имеется ружьё, на огонь и страх. Эти твари идут вперёд: на людей. Чонвон выжимает педаль тормоза — тут же на перекрёстке мимо них проносится переполненный людьми автобус. Если бы не отменная реакция, оба — он и брат — погибли бы мгновенно, ведь многотонная машина не оставила бы ни шанса. Но от резкого толчка грудь больно ударятся о руль. Чонвон делает вдох — и ему становится невыносимо больно дышать, всё плывёт перед глазами, в ушах появляется белый шум. — Чонвон-хён? — пристёгнутый ремнём безопасности брат словно находится под толщей воды. Хрип. Клацанье челюстей. Душераздирающие вопли. — Хён, очнись! Обезображенная тварь, ранее называвшаяся человеком, приваливается к стеклу со стороны Ина. Брат судорожно блокирует дверь, освобождается от спасительного ремня и снова зовёт по имени, умоляя прийти в чувства. Его — на удивление — не дрогнувшая рука тянется к кнопке, чтобы заблокировать водительскую дверь тоже. Ин схватывает на лету. Делает всё, чтобы бешеные не добрались до них. Как в тумане Чонвон наблюдает сюрреалистичную картину: полицейский автомобиль намеренно сбивает раненного (кровь течёт по ноге мужчины), а за ним и тварь, от которой раненый убегает. Это делают люди, которые обязаны спасать и помогать — не калечить. Чонвон — ныряет во тьму.