Свет твоей души

Белая «Лада-Калина» резала слепящую пелену ночной вьюги. За рулем сидел мужчина около пятидесяти пяти. Его лицо украшали густые, неестественно-угольные усы, которые контрастировали с лысеющей макушкой. Он был плотного телосложения, и в его позе чувствовалась усталая уверенность бывалого человека. Это был мой отец. А рядом, свернувшись калачиком на пассажирском сиденье и закинув ноги на бардачок, сидела я. Мир снаружи тонул в завывании ветра и скрипе снега под колесами, но мой мир был ограничен свистом гитар и яростным вокалом, льющемся из белых проводных наушников. Папина рука в грубой перчатке коснулась моего запястья, мягко выводя из транса. – Алиса? – Что? – мой голос прозвучал глухо, будто из-под толщи льда. Я сдернула наушники. – Сто километров рукой подать! – отец кивнул на темное стекло, за которым клубилась белая мгла. Я последовала его взгляду. На обочине, похожая на заснеженный надгробный памятник, стояла стела с названием округа. – Чего ухмыляешься? – в папином голосе проскользнуло раздражение. – Ничего. – Неужели ты не рада? – Чему? Что вместо Питера – глушь тоскливая? – Так... Во-первых, это не «глушь», а перспективный промышленный узел. И поверь, тамошний университет ничем не уступает твоему престижному «Пи-те-ру». – Ты серьезно?! – воскликнула я. – Ты сравниваешь столицу культуры с этой... снежной тюрьмой? – Во-вторых, – продолжил он, – здесь прошло твое детство. Я думал, тебе будет приятно вернуться, старых друзей повидать. – Каких нафиг друзей? Да они все оттуда сбежали! – выдохнула я с горькой обидой. – А я... я возвращаюсь. – Алиса, хватит, – его голос стал тверже. – Ты прекрасно знаешь, что это вынужденная мера. У меня не было выбора. Но здесь меня ждет повышение. Год, максимум два – и я скоплю достаточно, чтобы ты могла уехать куда захочешь. Обещаю. Мы тащились в этой железной консервной банке трое суток, и с каждым километром надежда таяла, как снежинки на стекле. – Шик! – я не удержалась от вида нашей серой двухэтажки – А ну, не вредничай! – он одергивал меня, но в его голосе я слышала ту же покорность, что и у меня. Мы оба понимали: назад пути нет. Подъездная дверь хлопнула за спиной. Папа волок два чемодана по стёртым ступеням, а я тащилась следом, чувствуя, как инсулиновая помпа на бедре привычно вибрирует – напоминание о том, что моё тело нуждающееся в постоянном ремонте, как этот дом. Квартира номер четырнадцать. Папа долго возился с ключом – замок был старый, советский, с тугой личинкой. Наконец дверь со скрипом отворилась, и мы вошли в нашу новую жизнь. Это было... просторно? Нет. Скорее, пусто. Две комнаты, выкрашенные в цвет застиранной больничной простыни, кухня с допотопной газовой плитой, и мебель, оставленная прежними жильцами: продавленный диван цвета запёкшейся крови, шаткий стол, покрытый клеёнкой в цветочек, и шифоньер с облупившимся лаком, похожий на гроб, поставленный вертикально. С потолка на голом проводе свисала лампочка без плафона – голая, слепящая, беззащитная. – Ну, вот и наши хоромы, – папа попытался изобразить бодрость, но голос его прозвучал фальшиво. Я молча сбросила рюкзак и прошла в дальнюю комнату – ту, что должна была стать моей спальней. Маленькая, с узкой кроватью у стены. Но главное – окно. Огромное, во всю стену, выходящее на задний двор. Я замерла на пороге, потому что то, что я увидела, заставило меня забыть о затхлом запахе, о невыносимой усталости трёх дней в дороге, даже о моём тихо ноющем сахаре. За окном стоял лес. Он непроглядный, какой-то первобытно-густой, словно чернота обрела форму и сплелась в стволы и ветви. Снег лежал тяжёлыми шапками, почти не спасая положение – наоборот, он делал лес ещё более контрастным, разрывая реальность на черное и белое. Как негатив чьей-то забытой фотографии. Я стояла и смотрела. И, наверное, впервые за долгие годы – не думала ни о чём. Просто позволила этой черно-белой бездне смотреть в меня. Я вдруг поймала себя на странном ощущении. Там, в глубине этой чащи, под коркой наста и сплетением мёртвых корней, что-то было. Древнее, как сам этот край. Я это не «знала» в рациональном смысле – я это чувствовала. Той самой частью сознания, которую врачи в клинике называли «нарушением сенсорного восприятия» и которую они усердно глушили таблетками. Таблетки я, кстати, не пила уже месяц. Папа не знает. Я прижала ладонь к холодному стеклу, и оно запотело от тепла моей кожи. Сквозь тающее пятно я смотрела на границу между городом и лесом – на неё, как на линию фронта. По одну сторону – я, бетонная коробка, тусклая лампочка и звук папы, роющегося в коробках с посудой. По другую – тишина. Мне было шесть, когда мы уехали. Смутные образы: соседский мальчишка с белыми, как луна, волосами, страшные сказки у костра, чей-то шёпот: «в лес не ходи, там Хозяин бродит». Я думала, это просто местный фольклор. Но сейчас, глядя на это чёрно-белое воинство елей, я уже не была так уверена. – Алиса! Иди ужинать! – папин голос из кухни пробился сквозь моё оцепенение, как нож сквозь масло. Я вздрогнула. Оторвала ладонь от стекла. С той стороны, за моим запотевшим отпечатком, лес молчал и, кажется, ухмылялся. Чернели провалы между стволами. Снег лежал невинный и чистый – но я-то знала, что под снегом скрывается. – Иду, – отозвалась я, но ещё с минуту стояла неподвижно. А потом сделала то, чего сама от себя не ожидала: осторожно, почти нежно, коснулась губами холодного стекла – туда, где только что была моя ладонь. Стекло обожгло холодом, а лес за ним как будто выдохнул. Я отшатнулась, вытерла губы рукавом и, не оглядываясь, вышла из комнаты. Может, я сумасшедшая. А может, в этом городе все немного сумасшедшие. И лес их такими делает. ... Не прошло и пары недель, как мы более-менее распаковали коробки. Хотя, это громко сказано. Скорее, просто перестали об них спотыкаться, сдвинув в углы, где они теперь притворялись предметами интерьера. Вечер за окном сгущался. Лес за моим окном уже стал привычным фоном, но сегодня он казался особенно голодным: ветви, отяжелевшие от снега, тянулись к стеклу, как скрюченные пальцы. Я лежала на продавленном диване, уставившись в потолок. Отец возник в дверном проёме внезапно, я даже вздрогнуть не успела, только повернула голову. Он нервно похлопывал себя по карманам. – Алиса. Вызывают. На новое место. – Серьёзно? Уже? Мы же даже опомниться не успели. – Знаю, знаю... Я оставил деньги на столе. Сходи в магазин, купи себе пельменей или чего захочешь. – Обалдеть... Целый вечер гуляй сама с собой! – Не драматизируй! Прогуляйся, осмотрись! Может, с кем-нибудь познакомишься... – Пап, в двадцать первом веке на улице не знакомятся! Может это твоя молодость была такой душевной?! Люди знакомятся в интернете! – Да брось! Вон, как-то знакомятся! А ты всё в своих облаках витаешь... Ладно, я побежал. Ключи твои, не теряй. Он швырнул связку мне на колени. – Удачи, – бросила я в пустоту прихожей, но дверь уже захлопнулась. Я осталась одна. Посидела ещё минуту, глядя на ключи в своей ладони. Металл нагрелся от моей кожи и теперь казался почти живым. Потом поднялась и направилась к шкафу. Искусственный мех, вытертый на локтях, пахнущий Питером, дождём и чем-то ещё – может, моей прошлой жизнью. Я зарылась в неё лицом и глубоко вдохнула. Ладно. Пельмени так пельмени. ... Тем временем капитан Миронов уже входил в здание местного ОВД. Деревянная дверь, испещренная трещинами и слоями старой краски, скрипнула так, будто ее не открывали лет тридцать. Он шагнул внутрь, и почувствовал запах дешевого кофе, махорочного дыма и пыли. Его опытный взгляд скользнул по коридору, отмечая потрепанные стулья, выцветшие плакаты и усталые лица служителей закона. – Дмитрий Васильевич? Голос был хрипловатым, но доброжелательным. Миронов обернулся. Перед ним стоял полный мужчина лет пятидесяти, с седой щетиной на отвислых щеках. Его серый пиджак был потерт на локтях и явно видел лучшие времена. – Стребелев Семен Иванович. Для нас ваш приезд – большая честь! Не каждый день к нам столичные гости заглядывают. – Что вы, Семен Иванович, я тут теперь коллега! – отозвался Миронов, пожимая протянутую мясистую ладонь. – Ах да, простите! Я как раз курирую то самое дело, из-за которого вас к нам и направили. Не терпится, наверное, в курс войти? Прошу, пройдемте. Они двинулись по коридору. Кабинеты мелькали за дверями со стеклянными окошками – та же убогая канцелярская рутина, что и везде. Стребелев распахнул дверь в оперативный отдел. – Коллеги, внимание! К нам прибыл капитан Миронов из главка. Для помощи в расследовании дела «о ночном госте». Несколько человек в форме лениво подняли головы от бумаг и мониторов. – Знакомьтесь, – продолжил Стребелев, обводя рукой помещение. – Лейтенант Котков, лейтенант Малейкин, сержант Васильченко и... наша стажерка, рядовая Лунштейн. Молодой сержант с умными, уставшими глазами вышел вперед. – Андрей Васильченко, товарищ капитан. Все материалы по делу у меня. Если готовы, можем сразу пройти и я вас ознакомлю. Есть несколько моментов, которые хотелось бы обсудить. – Идеально, – кивнул Миронов, чувствуя, как с плеч спадает дорожная усталость, уступая место профессиональному азарту. – Я как раз хотел кое-что уточнить... ... А я в это время, сжимая в руке скользкий пакет с замерзшими пельменями, уже возвращалась домой. Идти было рукой подать – еще пара минут, и я поднималась по обшарпанной лестнице на второй, он же верхний, этаж. Наша новая квартира была в такой же серой двухэтажке, как и та, из моего детства. Только ту, старую, наверное, давно снесли. Ну и черт с ней. Я уже достала ключ, как вдруг замерла. У соседской двери стояли двое. Один – взрослый мужчина, высокий, с прямой спиной. Но мое внимание приковал к себе второй. Парень. Или, скорее, тень парня в длинном черном кардигане, наглухо наброшенном на голову капюшоне. Но поразило меня не скрытое лицо. А ноги. Босые, грязные, с синеватыми от холода пальцами. Они стояли на ледяном бетоне лестничной площадки. Выше, из-под кардигана, виднелись голые, исцарапанные голени вплоть до колен. Я, закутанная в норковую шубу, вся продрогла за эти пять минут, а он стоял босиком в сорокаградусную метель. Они не шевелились и не разговаривали, застыв, как изваяния. И, что было самым жутким, совершенно не замечали моего присутствия. Словно я была призраком. Или это они были призраками?..