Свет твоей души

Глубокой ночью я сидела на подоконнике. За окном спал заснеженный город, и только мои ладони, обхватившие чашку с зеленым чаем, излучали слабое тепло. В ушах звучала тихая, умиротворяющая музыка, но сквозь нее я уловила смазанный звук ключа в замке. Он вернулся. – Для второго часа ночи ты выглядишь бодро... – Взаимно. Ну, как твой отдел? – спросила я, не поворачиваясь. – Ничего. Как все. Капитан Стребелев – местная царь-рыба. Кстати, – он бросил портфель на стул, – у них там есть девушка, рядовой Лунштейн. Твоего возраста. – И что с того? – Да так, к слову. Одногодки уже на работе, а ты... Тебе бы делом полезным заняться, помимо учебы. Мне подсказали, что в местной газете не хватает рук. – В «Голосе Мухосранска»? Отец тяжело вздохнул и принялся за еду. – Мне прислали расписание. Завтра к первой паре. – Я как раз к девяти на службу. Подброшу. – Не надо. Хочу разобраться, какие тут автобусы ходят. – Ну... Смотри там, осторожнее. – он сказал это в тарелку, и в его голосе прозвучала знакомая нота тревоги. ... Автобус набит телами. Я вжалась в поручень у задней двери, стараясь дышать через раз. Стёкла запотели настолько, что пейзаж за ними превратился в белую кашу, и только по толчкам на ухабах можно было догадаться, что мы ещё не съехали в кювет. На мне были тёплые колготки, шерстяное платье до колен и высокие ботинки на толстой подошве. Я не хотела, чтобы на меня смотрели. Я хотела стать невидимкой, как все. Нефтегазовые деньги сделали своё дело. В Питере я видела здания красивее, но здесь, посреди хрущёвок, стеклянная глыба с надписью «ИНСТИТУТ» выглядела как портал куда-то прочь отсюда. Студенты шли внутрь. Они смеялись, толкались, курили на ступеньках, целовались, обсуждали что-то, кричали друг другу через головы. Я стояла на тротуаре, вцепившись в лямку рюкзака, и чувствовала, как моя социальная батарейка разрядилась в ноль от одного взгляда на них. – Девушка, проходите, не стойте на морозе! – какой-то преподавательского вида мужчина махнул мне рукой, придерживая дверь. Я замерла у входа, и толпа мгновенно обтекла меня. На меня никто не смотрел. Но я смотрела на них. На девушек с идеальными укладками и в брендовых шарфах. На парней в дорогих пуховиках, небрежно переброшенных через руку. На стайки первокурсниц, щебечущих о чём-то своём, с идеальным макияжем и маникюром, который, наверное, стоил больше, чем моя месячная норма тест-полосок. Я сжала зубы и быстрым шагом направилась к раздевалке. Гардероб был где-то в конце холла. Мне нужно было просто повесить шубу, найти свою аудиторию и забиться в самый дальний угол. План провалился через пять секунд. Я шла слишком быстро, глядя строго вперёд и в пол, и поэтому не заметила, как из бокового коридора прямо на меня вылетела высокая фигура в расстёгнутой дорогой дублёнке. Я врезалась в неё на полной скорости. – Ты чё, бля?! – голос был низким, громким и сразу агрессивным. Я отшатнулась. Передо мной стоял парень. Высокий, широкоплечий, с коротким ёжиком темных волос и тяжёлой челюстью, какие бывают у людей, привыкших брать, а не просить. Его дублёнка – светло-бежевая, явно итальянская – теперь была залита тёмной жижей. В руке он держал смятый бумажный стаканчик, из которого продолжало капать кофе. – Ты совсем слепая?! – он брезгливо отдёрнул полу дублёнки, с которой стекала коричневая лужица. – Это Ральф Лорен, дура! Он стоит как твоя шуба сраная! Я подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза и улыбнулась. Той самой улыбкой, при которой папа всегда нервно говорил: «Алиса, прекрати, ты пугаешь людей». – Твоя дублёнка пахнет говном, – сказала я тихо, но очень отчётливо. – Вали нахер с дороги. Парень замер. Его рот приоткрылся. – Ты... ты знаешь, кто я? – выдавил он наконец. – Мне плевать. Я побежала, лавируя между студентами, в сторону гардероба. За спиной слышался его голос. Он что-то кричал, кажется, угрозы, но я уже влетела в гардероб и захлопнула за собой дверь. Гардеробщица даже не обернулась. Я прижалась спиной к стене и закрыла глаза. Что мне стоило просто извиниться? Просто сказать «простите, я не заметила»? Он бы поорал, может, ещё раз обозвал, но на этом всё и кончилось бы. Но теперь у меня есть враг. И, судя по тому, как он выглядел и как на него оглядывались проходящие мимо студенты – враг влиятельный. Я сдёрнула с плеч шубу, повесила её на свободный крючок и вздохнула. Всё в порядке. Я в порядке. Ложь. Я толкнула дверь гардероба и вышла обратно в холл. Того парня в дублёнке нигде не было. – Алиса? Голос был мягкий, с лёгкой хрипотцой – как будто его обладатель только что проснулся или, наоборот, слишком долго молчал. Я обернулась. Передо мной стоял парень. Примерно моего возраста, может, чуть старше. Высокий, но не как тот громила в дублёнке. Короткие светлые волосы, светло-карие глаза. – Ты Алиса Миронова,? – он снова оглядел меня с ног до головы, – Я Лёша. Лунштейн. Мы с тобой в одной группе. Куратор попросила тебя встретить. Я моргнула. Та самая фамилия, которую вчера упомянул папа. Рядовая Лунштейн из отдела. Совпадение? – А ты не опаздываешь? – спросила я, не придумав ничего лучше. – Немного, – он развёл руками. – Засмотрелся. – На что? – На тебя. Ты только что отправила Данила искать стиральный порошок. Я почувствовала, как кровь приливает к щекам. – Он мой старший брат. И, судя по тому, как он орал в коридоре, ты теперь его личный враг номер один, – Лёша сказал это без тени осуждения, скорее с каким-то весельем в голосе. – Не переживай. Он отходчивый дурак. Кофе было без сахара, значит отстирается. – Ты его защищаешь? – Нет, – он склонил голову набок,– Слушай, у нас сейчас история в двести четвёртой. Пойдём, покажу. И вообще, меня попросили ввести тебя в курс дела: где аудитории, где столовая, где курилка и где лучше не попадаться на глаза Дэну. – И где же? – Везде. – он усмехнулся. Я посмотрела на него – на его спокойное лицо, на странные светлые глаза, на руки, которые он держал в карманах джинсов с каким-то почти медитативным спокойствием. Что-то в нём было... нездешнее. Как в лесу за моим окном. Но, в отличие от леса, он не пугал. – Ладно, – сказала я. – Веди, Лунштейн. – Можно просто Лёша, – он кивнул в сторону лестницы. – Идём. И кстати... – Что? – Ты правда из Питера? У тебя акцент забавный. И шуба классная. Мы пошли по коридору, и я поймала себя на мысли, что впервые за последние две недели кто-то смотрит на меня без жалости, без подозрения и без желания вылить на меня кофе. Но где-то в глубине сознания всё ещё зудел холодный голосок: «Ты видела, какие у него глаза? Жёлтые. У людей не бывает жёлтых глаз. Не бывает. Не бывает». ... Пара по журналистике проходила в триста шестой аудитории – маленькой, душной комнате на третьем этаже. Я сидела в самом дальнем углу, на последнем ряду, вжавшись в стул. Передо мной, через ряд столов одиноких студентов, расположилась компания. Они сидели как владельцы этой аудитории, этой пары, этого университета. Возможно, и этого города тоже. Дэн развалился на стуле, закинув ногу на ногу, играя с ключами от машины. Рядом с ним сидела девушка. Она смеялась над каждой шуткой Дэна и поправляла волосы каждые две минуты. Третьей в их компании была ещё одна девушка и ещё один парень, с прыщами и странной фамилией, которую я не запомнила. Он всё время пытался шутить, но его шутки вызывали смех только у него самого. Дэн не обращал на него внимания. Вероника – тем более. А позади них, чуть поодаль, так чтобы быть одновременно и в компании, и вне её, сидел Лёша. Он не разваливался, как Дэн. Не смеялся над шутками. Он смотрел в окно, на снег, на лес. Я старалась на него не смотреть. У меня было правило: не привязываться, не сближаться, не доверять. Люди предают. Люди исчезают. Люди умирают. Или, что хуже, смотрят на тебя с жалостью, когда узнают про диабет, про клинику, про таблетки, которые я не пью. – Всем доброе утро, – в аудиторию вошла Елена Фёдоровна, наш куратор и преподаватель журналистики, – Тема сегодняшней лекции: «Специфика региональных СМИ в эпоху цифровизации». Я достала тетрадь. Записала тему. Поставила дату. Нарисовала на полях маленький череп. Потом ещё один. Потом ворону. Потом схему того, как ворона могла бы нести череп в клюве, если бы череп был, скажем, очень маленьким и лёгким. Дэн на первом ряду громко обсуждал что-то с Вероникой – кажется, вчерашнюю вечеринку. Елена Фёдоровна делала ему замечание дважды, но он только отмахивался. Третий раз она уже не пыталась. – Региональная журналистика сталкивается с проблемой конкуренции не только с федеральными СМИ, но и с так называемыми «новыми медиа» – блогами, телеграм-каналами, пабликами в социальных сетях... Блоги. Телеграм-каналы. Как будто это кому-то здесь интересно. Я перевернула страницу и начала рисовать дерево. Почувствовала, как в желудке начинает зарождаться знакомая пустота, но игнорировала её. – И последнее, прежде чем вы все разбежитесь. У нашего института есть информационный блог, – она сделала паузу, как будто ждала аплодисментов. Никто не пошевелился. – И он мёртвый. Уже полгода никто ничего не публиковал. – Так, может, оно и к лучшему? – подал голос Дэн, лениво растягивая слова. – Кому он нужен? – Этот блог нужен институту, Даниил. Ректорат настаивает. В конце концов, это часть вашей практики. Кто-то должен взяться за его ведение. Нужны новости, репортажи, интервью с преподавателями... Студенческая жизнь, в конце концов! Неужели никому не интересно? Вероника демонстративно рассматривала свои ногти. Толстый парень уткнулся в телефон. Девушка с крысиным лицом делала вид, что пишет в тетради, хотя на самом деле, кажется, рисовала пенис. Спустя пару минут все разбежались. Проходя мимо моего ряда, Дэн бросил на меня взгляд, но ничего не сказал. Я, недолго думая, подошла к преподавателю. – Я могла бы попробовать вести блог. Елена Фёдоровна подняла голову и посмотрела на меня так, будто увидела призрака. Я им и была, кстати. – Вы?.. – она прищурилась. – Вы новенькая. Миронова, верно? – Да. Алиса. – И вы хотите вести блог? – В Питере я... – я запнулась. – У меня был опыт. Немного. Я писала. Это было ложью лишь наполовину. В Питере я действительно писала личный дневник, который потом сожгла в раковине. Но Елене Фёдоровне об этом знать не обязательно. – Алиса, вы просто спасение! – кураторша всплеснула руками. – Честное слово! А то я уже думала сама за это браться, а мне, поверьте, совершенно некогда. У меня муж, трое внуков и собака с диабетом! Собака с диабетом? Серьёзно? Мир посылает мне знаки. Или издевается. – Я могу предоставить вам небольшой кабинет! Точнее, не совсем кабинет, это бывшая подсобка на втором этаже, но там есть стол, стул, компьютер, доступ к Wi-Fi... Ну, иногда есть. У нас там модем старый. Но для блога хватит! Я распоряжусь, чтобы ключ подготовили к следующей неделе. Идёт? – Идёт, – сказала я, чувствуя странную смесь облегчения и тревоги. С одной стороны, это было хорошо. Что-то, ради чего можно просыпаться по утрам. С другой – мне придётся общаться с людьми. Брать интервью. Ходить на мероприятия. Притворяться нормальной. Ты справишься. Ты же дочь капитана. Психованная. Я обернулась. В углу аудитории, у двери, которую я считала пустой, стоял Лёша. Он опирался плечом на косяк и смотрел на меня. И явно всё слышал. Я сделала вид, что не заметила его взгляда. Закинула рюкзак на плечо и вышла из аудитории, не оглядываясь. Но спиной я чувствовала, что он всё ещё смотрит. Что ему нужно? Почему, почему, почему... Я спустилась на первый этаж, в гардероб, получила свою шубу и вышла на мороз. Я и думала о блоге. О своём новом кабинете. О том, что теперь у меня будет что-то вроде цели. Не о Лёше Лунштейне, который стоял в углу и слушал. Не лезь в это. Не сближайся. Не привязывайся. Я села в автобус, прислонилась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза. ... Я ждала отца до полуночи. Сначала просто сидела на продавленном диване, поджав ноги, и листала ленту телефона – поток чужой жизни, чужого смеха, чужих фотографий. В десять я написала ему: «Пап, ты скоро?» Сообщение ушло, но не было прочитано. В одиннадцать я написала снова: «Ты где?» Галочки остались серыми. В половине двенадцатого я позвонила. Гудки шли долго, потом механический голос предложил перезвонить позже. Сначала просто мысль: «А вдруг что-то случилось?» Потом картинка – яркая, детальная: машина в кювете, снег, заметающий разбитое лобовое стекло, и его неподвижная рука на руле. Я вскочила с дивана. Сердце колотилось где-то в горле, пульс бился в висках, и я чувствовала, как поднимается сахар – та мутная, тягучая волна, которая затапливает сознание, делает мысли вязкими, а тело чужим. Помпа на бедре привычно вибрировала, но я знала: сегодня нужна ещё одна инъекция. Контрольная. Я прошла на кухню, щёлкнула выключателем и вытащила из холодильника инсулиновую ручку. Я задрала кофту, нашла место на животе – синеватое от старых уколов. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. В тишине я вдруг отчётливо услышала, как за окном, в лесу, что-то вздохнуло. Семь. Восемь. Нет, не вздохнуло. Провело когтями по насту. Девять. Десять. Я выдернула иглу. Выдохнула. Лес молчал. «Ложись спать, – сказала я себе вслух, и звук собственного голоса показался чужим. – Он приедет. С ним всё в порядке. Ты просто накручиваешь себя, как всегда.». Я выключила свет на кухне, прошла в свою комнату, не глядя на окно, и легла поверх одеяла, не раздеваясь. Я закрыла глаза и приказала себе уснуть. Что-то вырвало меня из сна – не звук даже, а вибрация. Она шла не снаружи, а изнутри, как будто кто-то ударил в огромный, низкий колокол, и звук прошёл сквозь стены, сквозь меня, сквозь саму реальность. Я открыла глаза и уставилась в потолок. В комнате было темно, только прямоугольник окна слабо светился – луна, наверное, вышла из-за туч. Я лежала, боясь пошевелиться, и прислушивалась. Тишина. А потом – шаги. Они доносились из подъезда. Медленные, тяжёлые, шаркающие. Кто-то поднимался по лестнице. Ступенька. Пауза. Ступенька. Пауза. Будто идущему было трудно, будто он нёс что-то или кого-то. Или будто он не совсем понимал, как пользоваться собственным телом. Шаги приближались и остановились. Прямо на нашей площадке. Я села на кровати. Одеяло соскользнуло на пол. Я смотрела на дверь своей комнаты, а за ней на входную дверь квартиры, которую не видела, но ощущала каждой клеткой. По ту сторону стоял кто-то. Точно стоял?! И вдруг раздался негромкий стук. От этого «вежливого» стука мне стало в сто раз страшнее, чем если бы в дверь ломились. Потому что маньяки не стучат. Маньяки выламывают замки. А это стучало так, как стучит сосед, зашедший за солью. Как стучит тот, кто уверен, что ему откроют. Может... папа? Я встала. Ноги были ватными, но шли сами. Я вышла в прихожую, и в этот момент мой телефон коротко пиликнул. Я выхватила его трясущимися руками. Одно сообщение. От папы. Отправлено только что. «Я в отделе. Много работы. Буду к утру. Спи. Всё хорошо». Постойте... Если он в отделе... если он только что написал... то кто... Стук повторился. Теперь громче. Внутри у меня всё оборвалось. Глазок. Надо заглянуть в глазок. Я знала, что нельзя. Знала с самого детства, из фильмов ужасов, из страшилок у костра: если заглянешь в глазок, увидишь что-то такое, чего не должен видеть живой человек. Но тело не слушалось. Тело уже качнулось вперёд, припало к двери, и глаз мой приблизился к крошечной линзе. Рыбий глаз искажал пространство, растягивал его, делал выпуклым и неестественным. Лестничная площадка была пуста – и в то же время не пуста. Там, прямо перед дверью, стояла фигура. Чёрная. Абсолютно чёрная, как дыра в реальности, как сгусток тьмы, которому зачем-то придали человеческие очертания. Длинное одеяние до самого пола, и широкий капюшон, низко надвинутый на лицо. Но лица не было. Там, где должно было быть лицо, клубилась только темнота – глубже, чем самая тёмная ночь, чернее, чем закрытые глаза. Я вглядывалась в эту темноту и чувствовала, как меня затягивает туда, как в воронку, как в колодец без дна. Мне казалось, что я вижу движение – медленное, текучее, будто тьма внутри капюшона сворачивается и разворачивается, как змеиный клубок. И ещё мне казалось, что она смотрит на меня. Нет, не смотрит. Видит. Насквозь. Видит мои кости, мою кровь, мою сладкую от сахара кровь, которая течёт по венам, как сироп. Видит мой страх, свернувшийся в животе холодным комком. Видит мою болезнь и улыбается ей, как старой знакомой. Фигура пошевелилась. Капюшон медленно склонился набок – так, как птица склоняет голову перед прыжком. И раздался стук. Но теперь это был не вежливый стук костяшками. Это был удар. Тяжёлый, мощный, сотрясший дверь так, что в прихожей с полки упала папина перчатка – одна из тех грубых, кожаных перчаток, в которых он вёл машину. Мой телефон выпал из рук. Мир начал распадаться на фрагменты: дверь, которая сейчас рухнет. Тьма, которая сейчас ворвётся. Запах сырой земли, заполнивший прихожую до краёв, как вода заполняет тонущий корабль. Четвёртый удар. Мой позвоночник превратился в лёд. Мой крик наконец вырвался наружу – но он был беззвучным, одним лишь широко разинутым ртом и выпученными глазами. Перед глазами всё поплыло: серые стены прихожей, папина перчатка на полу, мой телефон с погасшим экраном, дверь, глазок, из которого на меня смотрела – я знала это совершенно точно – сама Бездна. Я попыталась ухватиться за стену, но пальцы соскользнули. Ноги подкосились. Тело стало невесомым, как пустая оболочка, из которой вышел весь воздух. И я рухнула. Последнее, что я помню перед тем, как тьма сомкнулась надо мной, был звук. Он шёл не из подъезда. Он шёл из моей комнаты. Из окна, выходящего в лес. Кто-то – или что-то – царапало стекло. Длинными, острыми когтями. Медленно. Протяжно. И в этом звуке мне послышалось слово. Одно-единственное. Моё имя. Или, может быть, мне это только показалось. Может быть, всё это мне только показалось...