Свет твоей души

Миронов сидел за рулём. Рядом молчал сержант Васильченко. За два часа пути он не проронил и десяти слов. И это было правильно. Миронов не любил болтовни за рулём, особенно когда дорога требовала внимания. Ветви смыкались над дорогой, и уазик нырял в эти туннели, как в глотку какого-то бесконечного зверя. – Ещё километр, – сказал Васильченко, сверившись с навигатором. Миронов кивнул и прибавил газу. Мёртвое озеро открылось им внезапно. Лес расступился, и дорога упёрлась в берег. Капитан заглушил двигатель и вышел из машины. Снег покрывал лёд, а лёд уходил вдаль, где берега не было видно – только горизонт. Васильченко вылез следом. – Красиво. – Мёртво, – поправил Миронов. Он сделал несколько шагов к берегу. Здесь не было ничего такого. Но был гул. Он шёл не снаружи – изнутри. Из-под снега, из-под льда, из-под самого озера. Вибрация поднималась через подошвы ботинок. – Слышишь? – спросил Миронов. – Да, – тихо ответил Васильченко. – Про это геологи говорят. Движение тектонических плит. Здесь проходит какой-то разлом, они ещё в семидесятых замеряли. Говорят, плиты трутся друг о друга, отсюда и вибрация. Вроде бы ничего опасного. – А местные что говорят? Сержант помолчал. – Местные говорят – аномальная зона. Что по ночам над озером поднимается туман, хотя ветра нет. Что в тумане видят силуэты. Высокие, тёмные. Идут от леса к воде и обратно. Некоторые говорят – звери. Некоторые – что не звери. А один рыбак клялся, что видел, как из леса вышла фигура в балахоне, прошла по льду насквозь и исчезла. – Пил рыбак? – Все рыбаки пьют, – пожал плечами Васильченко. – Но не все после этого видят одно и то же. А тут свидетелей пятеро. Разных. Не знакомых друг с другом. Миронов ничего не ответил. Он стоял и смотрел на озеро. Озеро смотрело в ответ. Так не бывает. Озеро – это вода и лёд, а не глаз. Но Миронов кожей чувствовал – что-то здесь есть. Что-то, что знает о нём. Что-то, что ждало. – Пойдём, – сказал он резко, отворачиваясь от воды. – Показывай, где пещера. Искать пришлось долго. Дед Лунштейн описал место скупо: «От восточного берега сто шагов к лесу, там овраг, в овраге – вход». Но с тех пор прошло сорок лет. Овраг зарос, берег изменился, лес наступил на берег, а где не наступил – там похозяйничали люди. Васильченко остановился у замшелого валуна. – Здесь, капитан. По всем приметам – здесь. Перед ними было болото. Небольшое, затянутое льдом и припорошённое снегом, но даже сквозь снег видно было, что под ним – трясина. Чёрная вода проступала кое-где маслянистыми пятнами, и от неё поднимался парок – слабый, но заметный. – Вход завалило. Или его завалили. Сорок лет – большой срок. Если здесь и была пещера, её поглотило болото. Миронов обошёл трясину кругом. Никаких следов. Никакого намёка на каменный алтарь, о котором говорил старый егерь. Только снег, только мох, только чёрная вода. – Ничего, – сказал он глухо. – Как будто и не было. – Может, и не было, – предположил сержант. – Дед старый. Мог напутать. Или выдумать. – Или ему не дали помнить. Васильченко удивлённо посмотрел на капитана. – В смысле? – В прямом, – Миронов сплюнул в снег и развернулся. – Поехали. Здесь нам делать нечего. Он уже взялся за ручку дверцы, когда что-то заставило его обернуться. Не звук. Не движение. Просто ощущение – как взгляд в спину, как холодок между лопаток, как чей-то тихий смех на границе слышимости. – Погоди, – сказал он и шагнул обратно к опушке. Там, на границе леса и берега, росла старая сосна. Высокая, кривая, с ободранной корой на уровне человеческого роста. И на этой ободранной сердцевине темнел символ. Его вырезали давно – кора по краям зарубцевалась, заплыла смолой, но контуры ещё читались. Три спирали, расходящиеся из одной точки. Или, наоборот, сходящиеся к ней. Как закрученные рога. Как водоворот. Как три пути, ведущие в никуда. – Васильченко! – окликнул он. Сержант подошёл, вгляделся. – Символ какой-то. Может, егеря метили? Или охотники? – Может. Миронов достал телефон, сделал несколько снимков. – Поехали. Уазик развернулся на берегу и пополз обратно. Озеро провожало их спинами – Миронов смотрел в зеркало заднего вида, пока белое пятно не скрылось за деревьями. И только тогда он выдохнул. Он не заметил, что всю дорогу не дышал. В участок они вернулись затемно. В окнах горел свет, и это было почти радостно – после ледяного безмолвия озера любой свет казался живым. Но лица у Коткова и Лунштейн, когда они вошли в кабинет, живыми не были. – Капитан, – начал Котков, и голос его прозвучал без обычной дурашливости, – мы пробили тот номер. – И? – И ничего, – он развёл руками. – Сим-карта зарегистрирована на подставное лицо. Некий Афанасьев Егор Петрович, умер три года назад. Счёт пополнялся наличными, через терминалы в торговых центрах. Геолокацию отследить невозможно – последний биллинг был две недели назад, и то с погрешностью в десять километров. – А звонки? Записи разговоров? Лунштейн шагнула вперёд и положила на стол диктофон. – Вот. – Что «вот»? – Слушайте. Миронов нажал на кнопку воспроизведения. Сначала – тишина. Потом – шум. Он длился минуты две-три, потом обрывался. – Это всё? – Это звонок Грибнику Колесникову, – сказала Лунштейн. – Длительность – три минуты сорок две секунды. Белый шум на всей записи. – Дальше. Она переключила трек. Снова шум. – Макарова. Пять минут десять секунд. – Иванюк, – Котков забрал диктофон, перемотал. – Десять минут белого шума, капитан. Ни голосов, ни слов, ничего. Как будто на том конце вообще никого не было. Как будто кто-то просто поднял трубку и дышал. Миронов опустился в кресло. Усталость навалилась разом – та особая, тупая усталость, которая бывает, когда долго идёшь по ложному следу и вдруг понимаешь, что следа нет. Никогда не было. – То есть мы имеем номер, которого не существует, звонки, в которых нет голоса, и жертв, которые с кем-то говорили, но мы не знаем с кем. – Именно, – кивнул Котков. – И вот ещё что. Я проверил активность номера за последние полгода. Он звонил только пропавшим. Больше никому. Ни одного входящего. Ни одного звонка родственникам, друзьям, операторам связи. Как будто его создали только для них. – И сломали, когда мы подобрались. Где-то далеко, за городской чертой, за лесом, за озером, всё ещё гудела та странная вибрация. Или это просто кровь стучала в висках у капитана Миронова. – Значит, так, – он поднялся. – Работаем дальше. Котков – поднимаешь все нераскрытые дела за десять лет, ищешь любые совпадения. Лунштейн – твой дед. Езжай к нему. Ещё раз. Расспроси про символы. Про знаки. Про всё, что он видел в лесу, но боялся рассказать. И расшифруй вот это. Он протянул телефон со снимком тройной спирали. – Что это? – Не знаю. Может, просто царапина. А может – подпись. Того, кто всё это начал. Все трое вышли. Капитан остался один. Он стоял у окна и смотрел на лес, черневший на горизонте. ... Звук ударов мяча о паркет отдавался под высокими сводами. Я стояла на площадке, чувствуя себя потерянной и не в своей тарелке. Команда Леши – пара здоровенных парней с сосредоточенными лицами и две девушки, стреляющие на меня оценивающими взглядами. – Не волнуйся. – Леша, казалось, читал мои мысли. Он подошел ко мне, мягко подкидывая мяч с руки на руку. – Просто почувствуй площадку. Вспомни, как это было. – Легко сказать... Мы начали с простого – пасов, подач. Тело понемногу вспоминало старые навыки. Через полчаса я уже вовсю бегала по площадке, смеялась вместе со всеми над своими ошибками и даже забила пару неплохих мячей. На несколько минут я забыла обо всем – об отце, о соседе, о ночных кошмарах. Мы отрабатывали атаку. Я стояла у сетки, готовясь к блокировке. С противоположной стороны площадки, где группа парней, в числе которых был Даниил, лениво перебрасывала мяч, раздался свист. Я обернулась. Даниил, с мерзкой ухмылкой на лице, с силой швырнул мяч не вдоль площадки, а прямо в меня. Целился явно в лицо. Я не успела ни уклониться, ни зажмуриться – только услышала глухой, тошнотворный хлопок. Голова дёрнулась назад, в глазах вспыхнуло белое, а в носу что-то хрустнуло. Все вокруг засмеялись. Этот смех был другим – он рос, ширился, расползался по залу, как трещины по льду. Я подняла голову и увидела их лица. Рты растягивались шире, чем нужно, зубы становились длиннее, глаза проваливались в глазницы, превращаясь в чёрные дыры. Даниил хохотал громче всех, запрокинув голову, и его кадык ходил ходуном под кожей – туда-сюда, туда-сюда, как отдельное существо. Вероника тыкала в меня пальцем, и палец казался неестественно длинным, как ветка мёртвого дерева. Смех становился громче. Я зажала уши ладонями, но он проходил сквозь кости черепа – прямо в мозг. Я зажмурилась и начала считать – один, два, три, четыре, пять, шесть, семь. На восьми я открыла глаза. Смех был обычным. Просто студенты. Просто тренировка. Но Леша не смеялся. Он стоял в трёх шагах от меня и смотрел на брата. Я никогда не видела у него такого лица. Обычно оно было мягким, сейчас оно было каменным. – Ты охренел? Даниил всё ещё ухмылялся. – А чё такого? Просто мяч. Не удержал. Бывает. – Ты целился ей в голову. – Да ладно тебе, братишка, – Даниил развёл руками, обернулся к своей компании за поддержкой. – Подумаешь, в глаз попал. Она ж у нас чемпионка, да, Миронова? Должна уметь ловить. Пара его дружков хихикнули, но уже без прежнего энтузиазма. Они смотрели на Лёшу. Тот же молча подобрал мяч с пола. Я видела, как его пальцы впились в кожу, как напряглись мышцы предплечья. Он подбросил мяч один раз. Второй. Будто пробуя вес. – Лёш, не надо... – сказала я, но он не услышал. Или не захотел слышать. Мяч пролетел шесть метров за долю секунды и врезался Даниилу в лицо с таким звуком, будто по арбузу ударили молотком. Голова Данила мотнулась назад, он пошатнулся и схватился за нос. Между пальцев сразу потекло красное. Кто-то вскрикнул. Девушки из команды прижали ладони ко рту. Я стояла, вцепившись в сетку, и смотрела, как Даниил отнимает руки от лица и с удивлением разглядывает кровь на ладонях. – Ты... – он шагнул к Лёше, и в этот момент между ними вырос физрук. – СТОЯТЬ! – его бас перекрыл голоса. – Лунштейны, на выход! Оба! Тренировка окончена! Даниил замер. Он тяжело дышал, раздувая ноздри, и кровь с его подбородка капала на паркет. – Ладно, – сказал он тихо. – Ладно... И ушёл. Его компания потянулась следом. Леша что-то говорил мне – я видела, как двигаются его губы, – но слов не разбирала. Я кивнула, махнула рукой: «Всё нормально, иди». Он ушёл, оглядываясь. Мне нужно было в туалет. Не потому что хотелось – просто нужно было куда-то деться. Краны были старыми, в рыжих потёках, и один из них не закрывался до конца. Капля срывалась с него каждые пять секунд. Кап. Я стояла перед зеркалом и смотрела на своё лицо. Оно было чужим. Под левым глазом наливался синяк. Кап. Я зачем-то открыла кран. Вода пошла мутная, с рыжими хлопьями. Я смотрела, как она крутится в раковине, и думала: вот так же крутится всё в моей голове. Даниил с его змеиными глазами. Вероника с её острыми пальцами. Смех, который становится громче. Кап. Врач говорил: «Это пройдёт, Алиса. Это просто стресс. Принимай таблетки, избегай триггеров, веди дневник». Он не говорил, что делать, когда триггер – это весь город. Когда стресс – это воздух, которым дышишь. Когда таблетки перестают помогать, потому что реальность страшнее любого психоза. Кап. Я плеснула водой в лицо. Холод обжёг кожу, растёкся по шее, и на одну секунду стало легче. Хлопнула дверь. Я подняла голову и увидела в зеркале: Даниил стоял в дверях, заслоняя выход, а за его спиной толпились ещё четверо: Вероника, и двое парней, которых я видела, но не знала по именам. – Ну привет, Дурка, – сказал Даниил. Голос у него был гнусавым из-за разбитого носа. – Отстань от меня, Данил. – А если не отстану? – он шагнул вперёд. – Пожалуешься папочке-полицейскому? Он придёт и меня «размажет»? Последнее слово он произнёс визгливым, карикатурным голосом, передразнивая меня. Шайка за его спиной захихикала. – Он и размажет! – я попыталась говорить твёрдо, но не получилось. – У тебя судимости, наверное, не меньше, чем мозгов. Он тебя вычислит за пять минут. Улыбка исчезла с лица Даниила так быстро, будто её стёрли ластиком. На секунду я увидела то, что скрывалось за ней: не злость даже, а что-то холодное, расчётливое, взрослое. – Папочка твой – мент поганый, – сказал он, подходя ближе. – А ты – Дурка. Думаешь, никто не знает? Весь универ знает, что ты психованная. Что у тебя глюки. Он остановился в полушаге от меня. – Видела сегодня, как я смеялся? Или тебе показалось, что я – монстр? А? Может, у меня лица нет? Я не ответила. Он знал. Откуда-то знал. – Отстань, – прошептала я. – Что, страшно? – он наклонился ближе. – Страшно – это когда мой брат из-за какой-то сучки мне нос ломает. Страшно – это когда менты лезут в дела, в которые не надо лезть. А ты, дурка, просто перепутала берега. Ты здесь никто. Поняла? Я молчала. – Я спросил: поняла?! Его рука метнулась вперёд и схватила меня за ворот футболки. Рывок – и я впечаталась спиной в холодный кафель стены. Плитка была ледяной, и холод проник сквозь ткань, сквозь кожу, до самых лопаток. – Отпусти! – я попыталась вырваться, но он держал крепко. – Держи её, – бросил Даниил через плечо, и в ту же секунду чьи-то руки – я не видела чьи – схватили меня за плечи и прижали к стене. Я рванулась, но держали крепко. Очень крепко. – Ты думаешь, Лёша тебя спасёт? – продолжал Даниил. – Думаешь, папочка тебя спасёт? А если они не узнают? А если ты сама им ничего не расскажешь? Потому что если расскажешь, – он сунул руку в карман, и что-то щёлкнуло, – будет хуже. Лезвие было небольшим – складной нож, дешёвый, с потёртой рукоятью. Но кончик был острым. Очень острым. Даниил поднёс его к моему лицу, и я перестала дышать. – Красивое личико, – сказал он задумчиво, разглядывая меня. – Жалко будет портить. Но царапина – это не порча, правда? Просто напоминание. Чтобы ты помнила: этот город не твой. Это дело не твоё. Лёша не твой. Ты – никто. Ты – дурка, которая видит глюки. И если ты хоть слово скажешь отцу, мы придём ещё раз. И это будет не царапина. Я смотрела на лезвие. Оно было совсем близко – я видела зазубринку на кончике, крошечную, как ресница. Видела своё отражение в металле – искажённое, выпуклое, как в кривом зеркале. – Отпустите, – сказала я. Даниил улыбнулся и медленно, почти нежно, провёл кончиком ножа по моей щеке. Кожа разошлась, как бумага – без боли, только холод, а потом жар. И по щеке потекла тонкая струйка крови. Я почувствовала её – тёплую, щекотную, стекающую к подбородку. – Вот и всё, – сказал Даниил, складывая нож. – Помни, дурка. Ты нас не видела. Этого не было. Руки, державшие меня, разжались. Я сползла по стене и оказалась на полу. Плитка была холодной и мокрой, но мне было всё равно. Я сидела, прижимая ладонь к щеке, и смотрела, как они уходят. Вероника обернулась в дверях. – Кстати, – бросила она через плечо, – твой блог – полное дерьмо. Никто его не читает. Дверь хлопнула. Я осталась одна. В туалете было тихо. Только вода капала в ржавом кране. Кап. Кап. Кап. Я поднялась. Медленно, держась за стену, потому что ноги дрожали. Подошла к зеркалу и посмотрела на своё лицо. След. Клеймо. – Ты – Дурка, – сказала я своему отражению. – Ты – никто. Я ненавидела это место. Я ненавидела свою новую жизнь. И самое страшное, что бежать некуда. ... Царапина засохла. Мороз пробирался сквозь мех шубы, и дело было не в температуре. Я ненавидела Дэна. Я ненавидела этот город. Я ненавидела отца за то, что привёз меня сюда. Я ненавидела себя за то, что оказалась в этой ледяной ловушке, за то, что не могла дать сдачи, за то, что ВИДЕЛА ТО, ЧЕГО НЕ БЫЛО. Очередной фонарь мигнул. Как будто кто-то играл с выключателем. Свет – тьма. Свет – тьма. СВЕТ – ТЬМА. Я остановилась. До дома оставалось метров триста – обойти ржавые гаражи, миновать арку между двумя пятиэтажками, пересечь детскую площадку. И тут я услышала. – Помо...помогите... Голос был слабым. Мужским. Он не кричал – он вытекал, как вода из треснувшей трубы. Я замерла. Снег хрустнул под подошвой и замолчал. Фонарь мигнул. – Пожалуйста... кто-нибудь... Голос шёл из арки. Той самой, что соединяла два двора – тёмный провал в стене дома, где всегда гулял сквозняк и пахло мочой. Сейчас лампа над аркой моргала в такт моему пульсу: вспышка – темнота – вспышка – темнота. И в эти короткие вспышки я видела: СНЕГ. ПУСТОТА. СТЕНА. И снова СНЕГ. Я сделала шаг к арке. Инстинкт орал: БЕГИ ДОМОЙ ЗАПРИСЬ ЗАБУДЬ. Но ноги не слушались. – Эй? – позвала я тихо. – Кто здесь? В ответ – ВОПЛЬ. Короткий. Душераздирающий. Он взлетел до какой-то немыслимо высокой ноты, а потом ОБОРВАЛСЯ – так обрывается крик, когда рот зажимают ладонью. Или когда у кричащего больше нет рта. А потом начался звук. ВЛАЖНЫЙ. ЧАВКАЮЩИЙ. РВУЩИЙ. Я слышала его однажды в детстве, когда мы с отцом были на рынке и мясник разрубал свиную тушу. Но здесь не было топора. Здесь было что-то другое – что-то, что РВЁТ, а не рубит. Что-то, что НАСЛАЖДАЕТСЯ процессом. Беги. Я не побежала. Я сделала шаг к арке. Ещё один. Ещё. Я НЕНАВИЖУ СЕБЯ ЗА ТО ЧТО ПОБЕЖАЛА НА ЗВУК, ВЕДЬ ЭТА КАРТИНА БОЛЬШЕ НИКОГДА НЕ ВЫЙДЕТ ИЗ МОЕЙ ГОЛОВЫ... Фонарь мигнул. Я увидела двор за аркой. Маленький пятачок между домами, заваленный снегом. Мусорный бак. Старая трансформаторная будка с облупившейся краской. И на снегу – ТЕЛО. Нет, не тело. ТО, ЧТО ОТ НЕГО ОСТАЛОСЬ. Тёмное пятно растекалось вокруг, впитываясь в снег, как чернила в промокашку. Оно было огромным – человек не может потерять столько крови и остаться целым. Но тело всё ещё было там, и грудная клетка была ВСКРЫТА, рёбра торчали в стороны, как сломанные ветки, а внутри было ТЕМНО и МОКРО. А над телом высилось ОНО. Свет фонаря выхватил его по частям – как фотографии, брошенные на стол одну за другой. Длинные конечности. Шесть – НЕТ, НЕ МОЖЕТ БЫТЬ – шесть ног, изогнутых, как паучьи лапы, упирающихся в снег острыми сочленениями. Тело, вытянутое, тощее, покрытое светло-серой кожей, ПРОСВЕЧИВАЮЩЕЙ, и под ней – ЧЁРНЫЕ ВЕНЫ, ветвящиеся, как молнии. Плечи, покрытые не то чёрными лохмотьями, не то клочьями шерсти – чёрной, грубой, свалявшейся. И ГОЛОВА. Голова, увенчанная длинными чёрными волосами, спутанными, похожими на водоросли. Они свисали вниз, скрывая лицо, и с них капало. Кап. Кап. Кап. Как в туалете. Как из ржавого крана. А над головой, пробиваясь сквозь пряди, торчали уши. Звериные. Как будто волчьи. Чёрные, острые, повёрнутые вперёд. ОНО прислушивалось. Я не дышала. Я не могла. ОНО склонялось над телом и ДЕЛАЛО ЧТО-ТО – я не видела, что именно, но СЛЫШАЛА. Влажное чавканье. Хруст. – Господи... – выдохнула я. Это был даже не шёпот. Просто воздух, просочившийся сквозь зубы. Но ОНО УСЛЫШАЛО. Фонарь мигнул. И ОНО повернуло голову. Медленно. Плавно. Как сова. Волосы качнулись, и под ними открылось ЛИЦО. Нет. Не лицо. То, что должно было быть лицом. ГЛУБОКИЕ, КАК КОЛОДЦЫ, ГЛАЗНИЦЫ. ПРОВАЛЫ В ЧЕРЕПЕ. И В ЦЕНТРЕ ЭТИХ ПРОВАЛОВ – ДВЕ ТОЧКИ. Два алых зрачка, горящих, как угли. Они не отражали свет – они ИЗЛУЧАЛИ его. Раскалённые добела, окружённые бордовым свечением, они смотрели прямо на меня. Пасть приоткрылась. Чёрные губы разошлись, и я увидела зубы. ДЕСЯТКИ зубов. Тонких, длинных, прозрачных, как рыбьи кости. Они сидели в дёснах неровными рядами, торчали в разные стороны, и с них тянулись нити слюны. – БЕ... ГИ... Звук шёл откуда-то изнутри этой твари, из груди, из брюха. – БЕЕ... ГИИ... ОНО СМОТРЕЛО НА МЕНЯ. ЭТИ АЛЫЕ ТОЧКИ. ОНИ ЖГЛИ. Я НЕ МОГЛА ПОШЕВЕЛИТЬСЯ. – БЕЕЕЕГИИИИ!!! ВОПЛЬ разорвал ночь. Он взлетел до нечеловеческого визга, и в этом визге не было ничего, кроме ГОЛОДА. Чистого, незамутнённого, вечного голода. ОНО бросило к своим ногам то, что держало в когтях – окровавленный клочок, – и РИНУЛОСЬ. Шесть ног заработали разом. Они двигались как поршни – резко, механически, бесшумно. Снег под ними даже не скрипел. Я ПОБЕЖАЛА. Инстинкт включился раньше, чем мысль. Я рванулась с места, развернувшись на каблуках, и понеслась обратно – через арку, мимо гаражей, к дому. Воздух раздирал лёгкие. Шуба хлопала полами, путалась в ногах. Я СПОТЫКАЛАСЬ. ПАДАЛА. ВСТАВАЛА. СНОВА БЕЖАЛА. Сзади – СКРЕЖЕТ. Не шаги. Шорох. Скольжение. ОНО не дышало, но я чувствовала ЕГО за спиной – каждой клеткой, каждым волоском на затылке. Две алые точки жгли спину. – ПАПА!!! Я закричала. Мой голос сорвался в визг, заметался между домами, отразился от стен и затих. Ни одно окно не зажглось. Ни одна дверь не открылась. Этот город был МЁРТВ. Подъезд. Я врезалась в дверь плечом, нашарила ключ в кармане. Пальцы онемели и не слушались. Я ВЫРОНИЛА КЛЮЧ В СНЕГ. Упала на колени, копая руками, ногти скребли по насту – БОЖЕ ГДЕ ОН – и в этот момент ОНО ПРИБЛИЗИЛОСЬ. Я обернулась. Оно было в десяти метрах. Длинная белая фигура резала темноту, и свет фонаря играл на его коже. Шесть ног. Чёрные когти. Волосы – сейчас я видела их отчётливо – развевались за спиной, как дым. А алые глаза горели ТАК ЯРКО, что освещали снег перед собой красным. ОНО неслось на меня молча, и в этом молчании было больше ужаса, чем в любом крике. МОИ ПАЛЬЦЫ СОМКНУЛИСЬ НА КЛЮЧЕ. Я вскочила, ткнула ключом в домофон. Мимо. Ещё раз. ЕСТЬ. Замок щёлкнул. Я рванула дверь на себя – тяжеленную, чугунную, обшитую дерматином, – и ввалилась в подъезд. Разворот. Удар по двери. ЗАХЛОПНУТЬ. И в тот момент, когда дверь закрывалась, в неё что-то УДАРИЛОСЬ снаружи. ГЛУХО. МЕТАЛЛИЧЕСКИЙ ЛЯЗГ. Дверь задрожала. Петли взвизгнули. С меня сорвался крик. Я отползла от двери, вжалась спиной в стену и сползла на пол. Кафель был ЛЕДЯНЫМ. СЕРДЦЕ билось где-то в горле. ДЫХАНИЕ вырывалось из груди хрипами. Я сидела на полу подъезда, под лампочкой, которая МОРГАЛА, и смотрела на дверь. Снаружи послышался звук. СКРЕЖЕТ КОГТЕЙ по металлу. Как будто ОНО пробовало дверь на прочность. Или писало что-то. Или просто хотело, чтобы я ЗНАЛА – ОНО здесь. Скрежет затих. Я сидела на холодном кафеле, вся дрожа, и не могла выдавить из себя ни звука. Я только что видела смерть. Не абстрактную, а самую настоящую, в образе белого кошмара с горящими глазами. И теперь я знала, что скрывается в темноте этого города. И знала, что оно меня видело. И, возможно, уже не забудет. Перед глазами плясали два кровавых уголька в черных глазницах. Запах медной крови и мерзлой земли стоял в ноздрях, хотя я понимала, что это галлюцинация, порождение дикого страха. Мне нужно было двигаться. Подняться, доползти до своей квартиры, запереться на все замки. Но ноги не слушались, в груди что-то сжималось, мешая дышать. Первая мысль была о папе. Позвонить ему? Кричать в трубку, что я видела, умолять приехать? Но тут же мой собственный, испуганный разум прошептал: «И что ты ему скажешь? Что тебя напугало длинное белое существо с горящими глазами? Он подумает, что у тебя начались осложнения от диабета. Или того хуже – что ты окончетельносвихнулась. И тогда... тогда он упрячет тебя. В больницу. В психушку. И ты никогда отсюда не выберешься». Эта мысль была страшнее самого монстра. Быть объявленной сумасшедшей. Снова остаться один на один с врачами в белых халатах, с уколами, в четырех стенах, где твоим словам не верит никто. Нет. Только не это. И тогда в голове возникло другое имя. Леша. «А если я позвоню Леше?» Он предлагал помощь. Он не спрашивал лишнего. В его глазах не было того сурового, оценивающего взгляда, как у отца. Но поверит ли он? Ведь то, что я видела, не укладывалось ни в какие рамки. Это была сказка, кошмар, бред. А если он тоже подумает, что я ненормальная? Потерять его, единственного человека здесь, кто относился к тебе по-человечески. Остаться в полном одиночестве. Пока я металась в этих мыслях, тело начало подавать новые сигналы бедствия. К ознобу и нехватке воздуха добавилась слабость, знакомая до боли. В глазах поплыли темные пятна, пальцы стали ватными, непослушными. Пресловутая гипогликемия. Сахар падал. Стресс, паника, адреналин – все это сжигало глюкозу с чудовищной скоростью. Я с трудом заставила себя залезть в карман куртки. Сумка с глюкометром и соком осталась в рюкзаке, а рюкзак... я бросила его в спорзале... Темнота по краям зрения сгущалась. Я пыталась встать, опереться о стену, но ноги подкосились, и я снова грузно осела на пол. Холод кафеля проникал сквозь джинсы. Во рту пересохло, сердцебиение стало неровным, колотящим где-то глубоко внутри, словно пытаясь вырваться из ослабевшего тела. Конец. Не от когтей монстра, а от собственной глупости и болезни. Умереть в грязном подъезде, в одиночестве, так и не поняв, что же это было. Слезы текли по моему лицу сами, горячие и соленые, смешиваясь с холодным потом. Я уткнулась лбом в колени, стараясь дышать глубже, вытолкнуть из себя этот ледяной ком паники. Приступ гипогликемии немного отступил, сменившись изматывающей, тотальной слабостью. Мир плыл, но уже не чернел перед глазами. С невероятным усилием я поднялась, держась за шершавую стену подъезда. Ноги были ватными, каждый шаг давался с трудом. Я медленно, как раненое животное, доплелась до своей двери, с трудом вставила ключ и, почти падая, заползла в квартиру. Тишина и темнота. Отец еще не вернулся. Я не стала включать свет, побрела в ванную, включила воду и стала умывать лицо, смывая слезы, пот и грязь с тротуара. Вода была ледяной, но я почти не чувствовала холода. В зеркале на меня смотрело бледное, испуганное лицо с огромными глазами. И царапина от Даниила, тонкая и алая, будто клеймо. Я провела бесконечную ночь. Не спала. Каждый шорох за окном, каждый скрип в подъезде заставлял меня вздрагивать и вжиматься в матрас. Перед глазами снова и снова стояло ОНО. Белое, длинное, с горящими угольками глаз. Звук его голоса, скребущего по костям: «Беги...». Я боялась закрыть глаза. Боялась, что оно придет в мои сны. Боялась, что оно ждет за окном.