Свет твоей души

Миронов сидел во главе стола, крутя в пальцах незажжённую сигарету. Рядом Васильченко раскладывал бумаги, и руки у сержанта были неспокойные. Стребелев вошёл последним. Хлопнул дверью, отряхнул снег с рукавов, просиял, как человек, который собирается сообщить хорошую новость. – Дмитрий Васильевич! Результаты пришли! Из областной лаборатории! Миронов поймал брошенный на стол конверт, вскрыл, пробежал глазами по строчкам. Бланк был казённый, буквы прыгали, но суть он ухватил сразу. И чем дальше читал, тем каменнее становилось его лицо. – Ну?! – не выдержал Котков. – Что там? Миронов отложил бумагу. – Шерсть, которую Савельев зажал в кулаке, принадлежит волку. Canis lupus. Обыкновенный серый волк. Котков присвистнул. Лунштейн чуть склонила голову, будто прислушивалась к чему-то внутри себя. А Стребелев широко, почти счастливо улыбнулся, и его мясистое лицо залоснилось. – Ну, Дмитрий Васильевич! Я же говорил! Дикие животные! Волки! То есть всё сходится: и раны, и следы, и эта шерсть! Дело можно закрывать – по крайней мере, по эпизоду Савельева. Миронов поднял на него тяжёлый взгляд. Сигарета в пальцах перестала крутиться. – Вы правда так думаете, Семён Иванович? – А что тут думать? – Стребелев развёл руками. – Факты – упрямая вещь. Волк – хищник. Студент поехал ночью через лес, машина сломалась или он остановился по нужде, волки окружили, он запаниковал, попытался отбиться – и вот результат. Стекло выбито, кровь в салоне, тело... – Почему лобовое стекло выбили изнутри? Стребелев осёкся. – Что, простите? – Вы эксперт-криминалист, Семён Иванович? Нет? А я, представьте, прочитал заключение. – Миронов перевернул страницу и зачитал вслух: – «Повреждения лобового стекла нанесены изнутри салона. Внешних механических воздействий не обнаружено. Характер сколов указывает на то, что удар был нанесён изнутри предметом со значительной массой». Он отложил лист. – Как вы себе это представляете? Волк залез в машину, захлопнул дверцу, запаниковал и выбил стекло головой, чтобы выбраться? Или, может, он сел на водительское кресло и пытался вести? Котков хрюкнул в кулак. Лунштейн сохранила каменное лицо, но уголок губ дрогнул. Стребелев побагровел. – Ну, знаете! – он выпятил грудь, и серый пиджак натянулся на животе. – Стая волков! Они же могли запрыгнуть в машину через разбитое окно, загрызть его там, а потом выпрыгнуть обратно! Вот вам и повреждения изнутри – выпрыгивали, били лапами, башками! Всё логично! – Стая волков, которая одновременно запрыгнула в «Ладу-десятку» через одно окно, растерзала пассажира, а потом выпрыгнула обратно, не оставив на снегу ни одного волчьего следа за пределами машины? Мы прочесали всё вокруг. Там только человеческие отпечатки, волчьих – ни одного. Стребелев открыл рот и снова закрыл. На мясистых щеках выступили красные пятна. – А след на фото? – подал голос Котков, который уже понял, что шутка кончилась, – Тот, с заострёнными пальцами. Может, это волчья лапа? – Не может, – отрезала Лунштейн. Она впервые заговорила, и все головы повернулись к ней. – Я лично обмеряла след. Двадцать восемь сантиметров, пять пальцев, ярко выраженный свод стопы. У волка четыре пальца, и пропорции другие. – Может, медведь? – не унимался Стребелев. Котков закатил глаза. – Семён Иванович, вы у нас капитан или натуралист-любитель? Медведи зимой спят. Шатуны бывают, но редко. А главное – у медведя пять пальцев, но с когтями, и след совсем другой формы. Я в прошлом году охотился, я видел. – А я в прошлом году в отпуске был и не обязан разбираться в медвежьих пальцах! – Хватит, – оборвал Миронов. Все замолчали. Капитан поднялся из-за стола и подошёл к карте, висевшей на стене. Она была утыкана булавками – красными по местам исчезновений, синими по местам обнаружения тел. Синих было меньше. Красные покрывали округ, как сыпь. – Волки, – сказал Миронов. – Допустим. Допустим даже, что стекло выбили изнутри выпрыгивающие волки. Допустим, что следы – ошибка экспертизы. Но у меня тут, – он обвёл рукой карту, – семеро пропавших за три месяца. Грибник Колесников. Продавщица Макарова. Слесарь Иванюк. Студент Савельев. Ещё трое, чьи имена даже в газеты не попали, потому что у них не было родственников, которые стали бы поднимать шум. Это волки? По-вашему, в наших лесах завелась стая, которая охотится исключительно на людей? Стребелев молчал. Кадык его дёргался над воротником. – Дмитрий Васильевич... – начал он примирительно. – Нет, – оборвал Миронов. – Вы хотите закрыть дело? Закрывайте. Но не моё. Можете списать Савельева на волков – пишите рапорт, ставьте подпись, берите ответственность. А я буду копать дальше. Потому что волки, Семён Иванович, не закрывают за собой двери машин. Не заметают следы. Не оставляют свидетелей, которые твердят про «безлицых» и «тех, кто внизу». Он повернулся к карте и упёрся в неё кулаками. – И ещё кое-что. Все замерли. – Волки едят свою добычу. Разрывают. Оставляют кости, ошмётки, кровь на снегу. А этот «волк», – он выделил кавычки пальцами, – обескровил Савельева, выпотрошил его аккуратно, как хирург, и выбросил тело под лёд. Волки так не делают, Семён Иванович. Волки вообще не умеют заметать следы. Васильченко первым нарушил долгое молчание: – Товарищ капитан, разрешите? – Говори. – Я тут поднял кое-что по нашим пропавшим. Не только Савельеву звонили перед исчезновением. Он положил на стол несколько листов – распечатки телефонных биллингов, подчёркнутые красным. – Колесников, грибник. За два дня до исчезновения – десять звонков на неопределённый номер. Абонент не идентифицирован, сим-карта зарегистрирована на подставное лицо. Макарова, продавщица из «Пятёрочки». Три дня – девять звонков на тот же номер. Иванюк, слесарь. Четыре дня – семь звонков. Все они, – он сделал паузу, – в последнем разговоре упоминали какого-то человека. «Он сказал», «он обещал», «он встретит». Свидетели – родственники, коллеги – слышали это своими ушами. Котков присвистнул. – Один и тот же номер – разным людям? Это не совпадение, капитан. – Именно, – Миронов взял распечатку, вгляделся. – Кто этот «он»? Сектант? Вербовщик? Или кто-то ещё? – Может, тот самый «пассажир без лица»? – предположила Лунштейн. – Может. Но телефонный звонок подразумевает наличие рта, чтобы говорить, и лица, чтобы поднести трубку. А наш свидетель на заправке лица не видел. Снова тишина. Напряжение в кабинете стало почти осязаемым – казалось, ткни пальцем, и воздух зазвенит. И тогда Лунштейн сказала то, о чём думали все, но боялись произнести: – Значит, у тех, кто в капюшонах, есть сообщники. Обычные люди. С лицами. Миронов медленно обернулся к ней. – И эти люди звонят жертвам. Договариваются о встрече. А потом передают их «тем, кто внизу». Котков нервно хохотнул: – Отлично. Просто отлично. У нас есть волки, которые не волки, монстры, которые не монстры, и сообщники, которые не оставляют следов. Что дальше, капитан? Летающие медведи? – Дальше, – Миронов взял со стла фотографию босого следа и пришпилил к карте, – мы найдём того, кому принадлежит этот номер. Пробьём каждый контакт, каждый звонок, каждую секунду разговора. Мне плевать, человек он или чёрт лысый. Если у него есть телефон – значит, он где-то живёт, что-то ест и с кем-то говорит. Значит, его можно найти. Стребелев, всё это время молча сидевший в углу, вдруг подал голос: – Дмитрий Васильевич... я, конечно, понимаю ваш энтузиазм... но областное начальство требует отчёт. Если мы не закроем хотя бы эпизод Савельева... – Пишите что хотите, – бросил Миронов, не оборачиваясь. – Волки так волки. Можете даже медведей добавить для убедительности. А я завтра еду на Мёртвое озеро. С собаками, если понадобится. И пока я не увижу пещеру, о которой говорил дед Лунштейн, – пока я не пощупаю этот чёртов алтарь своими руками, – дело закрыто не будет. Он сгрёб бумаги со стола и вышел из кабинета. В коридоре было темно и холодно. Где-то далеко, за стенами участка, за окраиной города, за чёрной стеной леса, выл ветер. И Миронову казалось, что в этом вое он слышит не ветер. А смех. Тихий, низкий, утробный. Он закурил сигарету, которую так и не выбросил, затянулся и пошёл к машине. ... Я возвращалась из университета одна. Как и всегда. Я уже свернула к детской площадке, чтобы срезать путь, и остановилась. Тот парень сидел на карусели, сгорбившись, засунув руки глубоко в карманы, с капюшоном, низко надвинутым на лицо. Карусель под ним медленно вращалась – едва заметно, будто её толкнули минуту назад и она ещё не остановилась. – Привет. В ответ мне – только скрип карусели. И тут я услышала звук. Кажется, его желудок урчал, как отдельный зверь, требующий, чтобы его накормили. – Приве-е-ет? Он медленно поднял голову. Свет фонаря упал ему на нижнюю часть лица – острый подбородок, линию рта, бледную кожу. Глаз я не видела. – Уходи. После того вечера с кубиком и Шекспиром, после его «если не помешаю», после того, как я крикнула «не помешаешь» и почти бежала домой с улыбкой на лице – я ждала чего угодно, но не этого. – Почему? Он не ответил. Только капюшон качнулся – то ли он отвёл взгляд, то ли наоборот, посмотрел на меня пристальнее. – Я тебя чем-то обидела? – Нет. – Тогда почему? – Сегодня нельзя, – сказал он глухо. – Что нельзя? – Быть рядом. Я не двинулась с места. Он говорил короткими, рваными фразами, и каждая давалась ему с трудом. Я видела, как пальцы в карманах сжались – ткань натянулась, костяшки проступили. И ещё я почувствовала запах. Не кислый, как раньше, не запах сырой земли. Что-то другое. Сладковатое. Так пахнет подвал, где долго хранили фрукты, пока они не начали гнить. – Тебе плохо? – спросила я и тут же поняла тупость вопроса. Конечно, ему плохо. Он босой в минус двадцать, желудок орёт, глаза провалились так, что я вижу это даже под капюшоном. Ему очень плохо. Он резко поднялся. Карусель под ним дёрнулась и заскрипела громче. Я отшатнулась на шаг. Сосед стоял в метре от меня, босой в снегу, с капюшоном, который всё ещё скрывал его лицо выше губ, и я вдруг поняла: он дрожит. – Уходи, Алиса. Пожалуйста. – Ладно, – сказала я тихо и сделала шаг назад. – А завтра? Ты придёшь? Капюшон качнулся. Ни да, ни нет. Просто движение. Я развернулась и пошла к подъезду. Шаг. Второй. Третий. На четвёртом я обернулась. Он стоял, опустив голову и уперев руки в бёдра – так, как стоит человек, которого сейчас вырвет. Когда он ел в последний раз? Я вспомнила, как он говорил: «Я не помню». Может, он и голода не помнит. Может, он вообще не ест – а что-то другое делает с этим голодом. Он сказал: «Если не помешаю». Он не помешает. ... После занятий я автоматически побрела в свою каморку. Леша уже ждал там, прислонившись к косяку, с серьезным видом листая какой-то глянцевый журнал о спорте. – Эй, главред! – он захлопнул журнал, увидев меня. – Какие громкие материалы готовим для первого номера? Разоблачение коррупции в столовой? Расследование о том, куда деваются все ручки из аудиторий? Я швырнула рюкзак на стол и плюхнулась в кресло. – Предлагаю материал под названием «Как не сойти с ума в городе, где соседи – маньяки». Думаю, будет пользоваться спросом. – Мрачновато. Хотя... здравая мысль. Можно сделать колонку-исповедь. Анонимно. – он подошел ближе, и его лицо стало серьезнее. – Кстати, о маньяках. Ты как? Ничего подозрительного? – Если не считать подозрительным гробовую тишину из квартиры моих соседей с самого утра – то вроде ничего. – вздохнула я. – Папа опять ночевал на работе. Говорит, прорыв в деле. – Прорыв? – в глазах Леши вспыхнул интерес. – Ну, это он так сказал. Больше ничего. Весь в себе, бубнит что-то под нос. Страшнее, чем обычно. Мы помолчали. – Ладно. – Леша хлопнул себя по коленям, снова переходя на бодрый тон. – Тогда давай о нашем блоге думать. Нам нужен хук. Первая статья, которая взорвет общественность! Необязательно про исчезновения. Можно что-то легкое. Про студенческую жизнь. Например, про то, как наша волейбольная команда готовится к межвузовским соревнованиям? – невинно предложил он, глядя в потолок. Я усмехнулась. – Очень актуально. Прямо на фоне кровавых ритуалов все жаждут читать про подачи и блоки... – А ты не представляешь! – он оживился. – У нас как раз проблема. Девушка из основного состава подвернула ногу. Соревнования на носу, а заменить ее некому. Прямо драма! Я покрутила в руках карандаш,и и вдруг поймала себя на мысли: а почему бы и нет? Сидеть в четырех стенах и сходить с ума от тревоги? Или два часа в неделю бегать по залу, кричать и бить по мячу, вышибая из себя весь этот накопившийся страх? – Может, я попробую? – неожиданно для себя сказала я. Лицо Леши озарилось самой искренней улыбкой, какую я у него ещё не видела. – О, Алис, это было бы настоящим спасением! Ты бы нас всех выручила! Команда тебе памятник поставит! – Ну, тогда я согласна! – Стой, а ты хоть играть-то умеешь? – уточнил он, поднимая бровь с преувеличенным скепсисом. – А то мы там не в салочки играем... – Ха-ха, очень смешно, – я сделала вид, что обижаюсь. – Ты вообще понимаешь, с кем говоришь? Перед тобой – чемпионка Севера по юношескому волейболу в категории «надежда»! Пять лет тренировок не прошли даром! Его глаза округлились от неподдельного уважения. – Серьезно? Вот это да! Я и не знал, что в Питере волейболом увлекаются! Я не выдержала и рассмеялась. – Пф-ф, нет, конечно. Не в Питере, здесь. Тут жила. В детстве я занималась в секции «Факел». Мы даже что-то там выигрывали на городских соревнованиях, вроде бы. Так что азы знаю. – А, ха-ха-ха, понятно. Ну, азы – это уже лучше, чем полный ноль. Ладно, дело решено. Встречаемся сегодня в четыре в большом спортзале? – Да, без проблем. – кивнула я. После его ухода я еще какое-то время сидела за столом, глядя на чистый лист бумаги. Мысль о тренировке вдруг показалась не просто бегством от реальности, а чем-то большим. Возможностью быть частью команды, пусть и ненадолго. И, конечно, возможностью проводить больше времени с Лешей, в чьем присутствии было как-то... спокойнее. Я взяла ручку и вывела на листе заголовок: «Заметки новой защитницы. Дневник волейболистки-любителя». Возможно, это и не была статья, которая «взорвет общественность». Но для меня она могла стать спасательным кругом. Первым шагом из ледяной воды отчаяния обратно к жизни. Пусть и такой хрупкой и опасной. Но жизни.