Свет твоей души

Неделя взаперти. Сначала считаешь часы. Потом начинаешь считать звуки: скрип половицы под половицей, гудение труб, шаги соседей за стеной. Шагов было мало – только глухие, тяжёлые, когда возвращался тот мужчина с рыбьими глазами. Босых шагов я не слышала ни разу. Мой странный сосед то ли не возвращался, то ли замер там, внутри своей тёмной квартиры. Отец уходил в семь утра, возвращался за полночь. Он больше не спрашивал про врача. Теперь я знала что он ищет. Что-то большее, чем маньяка. И не находит. Телефон Лёши я сохранила под буквой «Л» и пролистывала до него по десять раз на дню, но не звонила. Он писал мне: «Как ты?», «Спишь?», «Я тут раскопал кое-что про музей». Мне было стыдно за ту истерику. За то, что он видел меня. За то, что я ему поверила. За то, что он поверил мне. Но когда в субботу вечером он написал: «Завтра в одиннадцать. Заеду. Буду стучать три раза», – я ответила: «Хорошо». И вот теперь, в воскресенье, я стояла перед зеркалом в прихожей и разглядывала царапину на скуле. Она почти зажила – тонкая розовая полоска, которую можно списать на кошку. Если бы у меня была кошка. – Алиса, ты куда-то собираешься? Отец стоял в дверях кухни с кружкой кофе. Сегодня он был дома – редкое воскресное утро, когда отдел обходился без него. – В музей, – сказала я, наматывая шарф. – Краеведческий. Мы статью для блога пишем. – Мы? – его бровь поползла вверх. Я не успела ответить. В дверь постучали – три раза, уверенно, без лишней суеты. Отец поставил кружку на тумбу и направился в прихожую. Я замерла с шарфом в руках. Папа открыл дверь. На пороге стоял Лёша – в тёмно-синей куртке со свежим румянцем на щеках. – Здравствуйте, – сказал Лёша. Отец не ответил на приветствие. – А это кто? – спросил он, не оборачиваясь ко мне. – Это Лёша. Брат Лизы Лунштейн. Твоей рядовой. Отец чуть подался вперёд, вглядываясь в Лёшу пристальнее. – Этот хулиган Данил? – Нет, – я поспешно встала между ними. – Другой. Лёша, мой одногруппник. Мы вместе блог пишем, сейчас поедем в музей архивы поднимать для статьи. Повисла долгая пауза. Отец смотрел на Лёшу. Лёша – на отца. – Лунштейн, значит, – медленно проговорил отец. – Лиза о тебе рассказывала. Сказала, ты в университете учишься. На журналиста, что ли? – Да. Помогаю Алисе с блогом. Она главный редактор. – Главный редактор, – повторил отец и впервые за утро позволил себе тень улыбки. – Звучит солидно. Он перевёл взгляд на меня. В его глазах читалось сложное выражение – смесь облегчения, и ещё чего-то, чему я не знала названия. Может быть, это была надежда на то, что у меня появился кто-то, кроме него и моих таблеток. – В музей, значит, – сказал он и отошёл в сторону, освобождая проход. – Ладно. Будьте на связи. И, Лунштейн... – Да, товарищ капитан? – Если с ней что-то случится – я тебя из-под земли достану. Лёша не отвёл взгляда. Не усмехнулся. Не стал говорить «да вы что, всё будет нормально». Он просто сказал: – Понял. Не случится. Я шагнула за порог, и дверь за мной закрылась. Мы спустились по лестнице. В подъезде пахло сыростью и старыми газетами. Лампочка на первом этаже всё ещё моргала – как и в тот вечер, когда я бежала от смерти. – Твой отец – крепкий мужик, – сказал Лёша, когда мы вышли на улицу. – Сразу видно – профи. – Он двадцать пять лет в органах. У него чутьё на людей. – Я заметил. Он не спрашивал, рассказала ли я отцу про ту ночь. Знал, что нет. И не осуждал. За это я была ему благодарна больше, чем за чай и выпечку. Мы сели в его машину, Лёша повернул ключ зажигания, и дворники смахнули снег с лобового стекла. – Ты как вообще? – спросил он, выруливая на дорогу. – Нормально, – соврала я. – Врёшь. – Вру, – согласилась я. – Знаешь, что я думаю? – сказал вдруг Лёша, не отрывая глаз от дороги. – Что? – Ты не просто видела. Ты выжила. Это о многом говорит. – О чём? Он помолчал. – О том, что ты сильнее, чем думаешь. Я хотела возразить. Хотела сказать, что вовсе не чувствую себя сильной – я чувствую себя разбитой, напуганной, потерянной. Что каждую ночь я жду, что Оно вернётся. Что каждый раз, глядя в зеркало, я вижу лицо человека, который балансирует на грани. Машина свернула на центральную улицу, и впереди показалось приземистое здание с вывеской «Городской краеведческий музей». Лёша припарковался и заглушил двигатель. – Ну что, главред, – он повернулся ко мне и улыбнулся, – готова начать расследование? – Готова, – сказала я. Мы вошли в полумрак вестибюля. По бокам от входа стояли два чучела – волк и медведь. Волк скалился пожелтевшими клыками. Медведь поднялся на дыбы, застыв в безмолвном рыке. Из боковой двери, завешенной выцветшей бархатной портьерой, вышла старуха. Она была маленькой – едва доставала мне до плеча, но двигалась так, будто каждая косточка в её теле знала своё место. Очки в тонкой металлической оправе сидели на самом кончике носа, и сквозь них на нас глянули глаза. – Закрываемся через час, – произнесла она скрипучим, но твёрдым голосом, в котором не было ни капли старческого дребезжания. – Экспозиция открыта. Туалет в конце коридора. Фотографировать со вспышкой запрещено. – Зоя Степановна? – спросил Лёша и сделал шаг вперёд. – Мы к вам. – Студенты? – спросила она после короткой паузы. – Из университета? – Да, – я вынула из сумки блокнот, чтобы выглядеть убедительнее. – Я Алиса. Это Лёша. Мы пишем статью о местном фольклоре для университетского блога. Профессор Зинин сказал, что вы – самый знающий человек в городе. При имени Зинина лицо старухи чуть оживилось – тень пробежала по нему, не улыбка, но намёк на неё. – Зинин, – повторила она задумчиво. – Жив ещё старый пень? Помню, как он приходил сюда в девяностом. Всё выспрашивал про капища. Про обряды. Я ему тогда сказала: «Не лезьте вы в это, профессор. Не вашего ума дело». А он всё лезет. Она развернулась и, не говоря больше ни слова, зашаркала в глубь зала. Мы переглянулись и пошли следом. Зоя Степановна остановилась у дальнего стенда, посвящённого, судя по табличке, «Верованиям коренных народов Севера». Она поправила очки и пристально посмотрела на меня. – О чём именно статья? – спросила она. – Студенты обычно приходят, спрашивают про «мифы и легенды», а потом пишут какую-нибудь ерунду про снежного человека и ставят подпись «исследовательская работа». Вам что – галочку поставить или действительно интересно? – Действительно интересно, – сказала я и выдержала её взгляд. – Мы хотим узнать о культе. О старом культе, который здесь существовал. О тех, кто служил Хозяину. Старуха замерла. – Хозяин, – повторила она шёпотом, и это слово в её устах прозвучало иначе, чем в книжке. Не как легенда. Как имя. – Откуда вы знаете это слово? – Из источников, – быстро ответил Лёша. – Мы подняли старые записи. Этнографические отчёты. Упоминания у Зинина. Но там всё обрывается на полуслове. Как будто кто-то специально не договаривал. – Не договаривали, – кивнула она. – Правильно делали. Не всё нужно договаривать. Она отошла к соседнему стенду, где под стеклом лежал огромный фолиант в кожаном переплёте, раскрытый на странице с изображением тройной спирали – той самой, что я видела в книге. Три линии, расходящиеся из одной точки. Или сходящиеся к ней. – Вот, – старуха постучала сухим пальцем по стеклу. – Этому символу больше тысячи лет. Ненцы называли его «След Нга». Тот, кто его рисовал, отмечал территорию. Говорил: «Здесь ступал Хозяин. Здесь его земля». – Земля? – переспросила я. – Но ведь Нга – подземное божество. Владыка Нижнего Мира. Она посмотрела на меня поверх очков, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение. – А ты, я вижу, читала. Да. Нижний Мир. Но вход в него всегда на земле. Пещеры. Расселины. Провалы в почве. Их много вокруг Мёртвого озера – целая сеть подземных ходов. Местные обходили их стороной. А кто не обходил – тот пропадал. – Служители, – тихо сказал Лёша. – Вы о них что-нибудь знаете? Зоя Степановна сняла очки и принялась протирать их краем шали. – Они называли себя «кровными». Потому что были повязаны кровью. Своей и чужой. Они верили, что Хозяин даёт им силу. Защиту. Удачу. В обмен на корм. – Корм? – переспросила я, чувствуя, как по спине пробежал холодок. – Людей, – сказала старуха просто. – Раз в год, в самую долгую ночь зимы, они приводили к пещере человека. Чужого. Приезжего. Того, кого не будут искать. Хозяин выходил из темноты и забирал жертву. А «кровные» получали то, что им было обещано. – Что именно? – А что людям обычно нужно? – она невесело усмехнулась. – Деньги. Власть. Здоровье для больных детей. Месть врагам. Хозяин давал это. Но плата всегда была одна. Я записывала за ней, не поднимая головы, я боялась упустить хоть слово. – Вы говорите в прошедшем времени, – заметил Лёша. – «Называли себя». «Приводили». Значит, сейчас их нет? – Сейчас в городе происходит что-то странное. Мы замерли. Мне показалось, что чучело медведя у входа чуть повернуло голову. – Пропадают люди, – продолжала старуха, понизив голос до шёпота. – Молодые. Здоровые. Не старики. Газеты молчат, но город маленький – здесь всё слышно. И это не первая такая волна. В семидесятые тоже пропадали. И в сороковые. И до революции. Цикл повторяется каждые несколько десятилетий, как часы. – Кто за этим стоит? – спросила я. – Если бы я знала, – она покачала головой. – Но старый культ не мог исчезнуть просто так. Они ушли в подполье. Спрятались среди обычных людей. Может, кто-то из них до сих пор живёт в этом городе. Может, у них есть дети. Внуки. И может, – она бросила на нас быстрый, цепкий взгляд, – эти внуки сейчас учатся в вашем университете. Лёша переглянулся со мной. – А символы? – спросила Лёша, доставая телефон. – Я нашел один, в лесу, на сосне. Зоя Степановна взяла телефон, поднесла к глазам, и её лицо изменилось. Не испугалось. Стало жёстким. – Свежий, – сказала она отрывисто. – Не старше нескольких месяцев. Значит, кто-то возобновил метки. Где это? – В десяти километрах от Мёртвого озера. На восточном берегу. – Там была пещера, – прошептала она. – Старый вход. Его завалили в семидесятых. Но если метка обновлена – значит, кто-то знает об этом месте. Кто-то его использует. Она вернула ему телефон, и её рука дрогнула. Я впервые видела, чтобы человек, проживший столько лет в этом городе, был испуган. – Послушайте меня, – сказала она, и шёпот её стал почти неслышным. – Я не знаю, зачем вам это. Может, просто для статьи. Может, для чего-то другого. Но если вы сунетесь туда, к озеру, – будьте осторожны. Очень осторожны. Хозяин не прощает тех, кто приходит без приглашения. – А кто получает приглашение? – спросил Лёша так же тихо. – Те, у кого в жилах течёт кровь служителей, – ответила старуха. – И те, кого он выбирает сам. Она развернулась и зашаркала обратно, к своей бархатной портьере. У входа в боковую комнату она остановилась и, не оборачиваясь, добавила: – Каждый выбрал свою сторону. Вы из тьмы или из света. И скрылась за портьерой. Мы остались одни в огромном зале. Чучела зверей смотрели на нас стеклянными глазами. Солнце за окном скрылось за тучами, и зал погрузился в серый, неживой полумрак. – «Из тьмы или из света», – повторил Лёша задумчиво. – Ты что-нибудь поняла? – Не знаю, – честно ответила я. – Но мне кажется, она знает больше, чем сказала. Гораздо больше. – Здесь все знают больше, чем говорят. Это север. Мы вышли на улицу. Снег продолжал падать. – Я отвезу тебя домой. – предложил Лёша. – Не нужно. Я дойду. – Ну уж нет! Твой отец меня из под земли достанет. Помнишь? Я рассмеялась, запрыгивал на переднее сидение. Но тревога не отступила – она поселилась где то под желудком и мне кажется – очень надолго.