Свет твоей души

Лейтенант Котков и рядовая Лунштейн начали обход в десять утра, когда солнце ещё пыталось пробиться сквозь плотную пелену облаков, но уже к половине одиннадцатого сдалось и утонуло в серой мути. – Лунштейн, ну чего ты как неродная? – Котков пихнул её локтем, когда они поднимались на крыльцо продуктового магазина «У дома». – Я ж к тебе со всей душой. Давай после смены в кафе? Тут за углом «Встреча», я узнавал – у них борщ как у мамы. Ну, не у моей мамы. Как у чьей-то мамы. У какой-нибудь. – Котков, у нас дело. Женщина в шубе. Свидетель или соучастник. Сосредоточься. – А я и сосредоточен, – он галантно придержал дверь, пропуская её вперёд. – Я, может, многозадачный. Как современный процессор. Два ядра. Одно – для опроса, другое – для личной жизни! – Вот второе ядро отключи. Навсегда. За прилавком, заставленным банками, стояла женщина в синем форменном фартуке. Бейджик на фартуке гласил: «Валентина». Выражение лица у Валентины было такое, какое бывает у человека, который видел всё, слышал всё и уже ничему не рад. – Добрый день, – Лиза шагнула к прилавку и раскрыла удостоверение. – Полиция. Мы ищем возможного свидетеля происшествия, случившегося в ночь на понедельник. Девушка в норковой шубе с капюшоном. Проходила здесь около девяти вечера. Может, заходила к вам? Или вы видели кого-то похожего? Валентина вздохнула и оперлась грудью о прилавок, тот скрипнул. – Девушка в шубе? Милые, да тут каждая вторая в шубе. У нас супруг директора лесхоза в соболях ходит. Бухгалтерша из ЖЭКа – в норке с капюшоном, только она короткая, выше колена. Даже техничка наша, Нинка, и та где-то раздобыла шубейку, говорит, от бывшего осталась, только та старая, мех свалявшийся. Вы мне приметы дайте! Лицо, рост, цвет волос...Что-нибудь! Котков наконец оторвался от шоколадок и подошёл к прилавку. – Лица не видели. Качество записи плохое. Только шуба и капюшон. – Так вы, может, полгорода пересажаете? У нас в таких шубах и студентки ходят, и учительши, и продавщицы. Вот у Марины из парикмахерской – у неё норка с капюшоном. Она её в кредит брала, год расплачивалась, каждый месяц квитанции мне показывала – гордилась. Я ей говорю: «Марина, ну зачем тебе шуба за ползарплаты?», а она: «Для имиджа». Имидж, понимаешь. Я в свои пятьдесят два слова такого не знала. – Марина, – Лиза раскрыла блокнот и записала. – Парикмахерская за домом? – Ага, «Локон». Только сегодня у них выходной. Но она тут рядом живёт. Дом четырнадцать, подъезд третий. Квартиру не помню – кажется, семнадцатая. Она сама рыжая, крашеная, увидите – не ошибётесь. – Спасибо, Валентина. – Да не за что, – продавщица уже потеряла к ним интерес. Они вышли на улицу. Снег повалил гуще – видимость упала до нескольких метров. – Ну, начало положено, – бодро сказал Котков, – Пойдём к Марине? – Пойдём, – согласилась Лиза. – Только давай без твоих шуточек. – Каких шуточек? Я воплощение ответственности. – Ты воплощение головной боли. – Тоже неплохо. По крайней мере, ты обо мне думаешь. Марина открыла дверь после третьего звонка. Увидев удостоверения, Марина сняла цепочку и распахнула дверь полностью. Она была в махровом халате небесно-голубого цвета, с бигуди на голове и в пушистых розовых тапочках. – Полиция? А в чём дело? Я ничего не делала! Честное слово! Я налоги плачу, санитарная книжка есть, техосмотр пройден, то есть не техосмотр, а... – Никто вас ни в чём не обвиняет, – перебила Лиза, – Мы ищем свидетеля. Женщина в норковой шубе с капюшоном была замечена на улице Гагарина в ночь на прошлый понедельник, в районе девяти вечера. Валентина из магазина «У дома» сказала, что у вас похожая шуба. – У меня? – Марина прижала ладонь к груди, – Так у меня алиби! Я вообще в тот вечер у сестры была! Она на Маяковской живёт, это в другом конце города. Мы с ней чай пили с мелиссой и «Пусть говорят» смотрели – там про мужика, который жену из ревности в гараже закрыл. Аж до одиннадцати. Потом муж её меня на машине отвёз. Хотите – позвоните сестре, она подтвердит! – Позвоним, – кивнул Котков, чиркая в блокноте. – Номерок дадите? Марина продиктовала номер – быстро, без запинки, – и заметно расслабилась. – А я слышала про это, – она перешла на доверительный полушёпот и шагнула ближе к дверному проёму, хотя в подъезде никого не было. – Ну, про мужика, которого нашли. Весь двор гудит. В «Локон» мои клиентки только об этом и говорят. Говорят, его не просто убили, а прямо... ну, вы сами знаете. – Следствие ведётся, – сухо сказала Лиза. – А вы не припомните, может, у кого-то ещё есть похожая шуба? Норковая, с капюшоном. – Дайте вспомнить... У Светки из бухгалтерии – норка, но без капюшона, у неё воротник шалькой. У Нины – светлая цигейка, но это вообще не то, цигейка – она и есть цигейка. У Верки – чёрная норка, но она короткая, «автоледи» называется, и капюшон у неё отстёгивается. А, точно! – Марина щёлкнула пальцами. – В доме двенадцать, где этот... ну, где мужика-то нашли... во втором подъезде, в третьей квартире живёт молодая учительница. Катя, кажется. Или Ксюша. Да, точно Ксюша! Я её в прошлую среду стригла. Она с работы пришла прямо в шубе – норка тёмно-коричневая, длинная, с большим капюшоном. И, знаете, мне она показалась... странной. – Странной – в чём? – Лиза подняла голову от блокнота. – Ну, – Марина замялась, подбирая слова, – она была как на иголках. Дёргалась. В телефон всё время смотрела, будто ждала какого-то важного звонка. Стрижка заняла сорок минут, и за эти сорок минут она раз десять проверяла экран. Я ещё подумала – может, любовник? Или, наоборот, муж ревнивый. А может, она сама нервная такая. Учителя, они вообще все нервные – дети же сейчас пошли такие, что никаких нервов не хватит. – В каком подъезде, вы сказали? – Во втором. Это подъезд Лопатина, того самого, – Марина округлила глаза и понизила голос до едва различимого шёпота: – А что, думаете, это она его?.. Учительница-то? Маленькая такая, в очках? Не может быть. Хотя... кто их знает. У нас учительница географии в позапрошлом году мужа скалкой забила. Так что всякое бывает. – Мы ничего не думаем, – отрезала Лиза, захлопывая блокнот. – Мы проверяем. Спасибо за помощь. Когда они спустились по лестнице и вышли из подъезда, – Учительница младших классов, значит. Нервная. В телефоне всё время сидела. Интересный поворот. А может, это была не учительница, а сам Лопатин в шубе? Переодетый? – Котков, у тебя мозг вообще работает? Хотя бы иногда? Лопатин – мужчина пятидесяти трёх лет. Лысый. С животом. Рост – метр шестьдесят пять. Как ты его представил в норковой шубе, крадущегося через арку? – Ну, знаешь, в театре и не такое бывает. Шекспир, между прочим, все женские роли отдавал мужчинам. И ничего – публика верила. – Ладно, молчу. Куда теперь? – В дом двенадцать. К учительнице. Они пересекли двор, обходя сугробы, выросшие за ночь до пояса. Дверь им открыла худенькая девушка. На вид – не больше двадцати пяти. Увидев полицейских, она не испугалась. – Вы насчёт Петра Ивановича Лопатина? – Да, – Лиза показала удостоверение, но девушка едва на него взглянула. – Мы опрашиваем возможных свидетелей. В тот вечер... – ...на камере видеонаблюдения зафиксирована женщина в норковой шубе с капюшоном, – закончила девушка. – Я в курсе. Соседи уже рассказали. – Можно войти? – Проходите. Квартира была маленькой, но уютной. Книжные полки до потолка. На столе – стопка тетрадей, проверенных красной ручкой до середины. – Меня зовут Ксения, – сказала девушка, присаживаясь на край дивана и жестом приглашая их располагаться. – Фамилия – Воронцова. Я учитель начальных классов в школе номер три. И да, у меня есть норковая шуба. Тёмно-коричневая. С капюшоном. Но в тот вечер я была дома. И я никого не убивала. – Мы вас пока ни в чём не обвиняем, – сказал Котков, оглядывая комнату. – Расскажите по порядку. Вы знали Лопатина? – Знала. – Ксения сняла очки и принялась протирать их краем кардигана. – Он жил этажом ниже. Одинокий. Иногда заходил – то розетку починить, то лампочку вкрутить. Но, сказать честно, не самый приятный. Не конфликтный, но пьющий. Смотрел на меня как-то пошло... В воскресенье я его не видела. А в понедельник вечером... – Что вы делали в понедельник вечером? Ксения надела очки и посмотрела Лизе прямо в глаза. – С семи до десяти вечера я разговаривала с подругой. Она живёт в Архангельске. Мы обсуждали её развод – долгая история, но если нужно, я расскажу. Логи звонков у меня сохранились. Могу показать. И подруга подтвердит – вот её номер. Она достала телефон и продиктовала номер, глядя, как Котков записывает. – А шубу вашу можно увидеть? Ксения кивнула, поднялась и скрылась в прихожей. Вернулась через минуту, держа шубу на весу. Тёмно-коричневая норка. Длинная, почти до щиколотки. Большой капюшон, отделанный по краю светло-бежевым мехом – песцом, кажется. – Вот, – она провела ладонью по оторочке. – Светлая опушка, видите? Мама перешивала. Она у меня портниха. Котков подошёл ближе, прищурился. Внимательно оглядел капюшон, потом перевёл взгляд на Лизу и едва заметно покачал головой. На записи с камеры капюшон был однотонным, тёмным, без намёка на светлую опушку. Либо это была не та шуба, либо... нет. Слишком явное отличие. – Спасибо, – сказала Лиза. – Уберите. Ксения повесила шубу обратно в прихожую и вернулась, кутаясь в кардиган. – Я действительно ничего не знаю, – сказала она тихо. За окном падал снег. Лиза убрала блокнот в карман. – Если что-то вспомните – позвоните, – сказала она. – Любая мелочь может оказаться важной. Ксения кивнула, но Лиза видела по её лицу: она уже сказала всё, что могла. На улице снегопад усилился. Котков нахохлился, поднял воротник и посмотрел на Лизу. – Ну и что? Парикмахерша – мимо. Учительница – мимо. Одна с алиби, вторая с алиби. Может, это вообще призрак был? Женщина-призрак в норковой шубе. Явилась из ниоткуда, ушла в никуда. – Призраки не носят норку, – отрезала Лиза, но в голосе её не было прежней уверенности. – Откуда ты знаешь? Ты видела призраков? Может, у них дресс-код. – Котков, прекрати. – Молчу, молчу. Они продолжили обход. Двор за двором, подъезд за подъездом. Соседка из квартиры напротив лопатинской – глуховатая бабка восьмидесяти двух лет по фамилии Сидоренко – открыла дверь не сразу. Сперва она долго вглядывалась в дверной глазок, потом минут пять возилась с замками, и наконец дверь приоткрылась. Бабка была в тёплом платке, завязанном под подбородком, и в пуховых носках необъятного размера. От неё пахло валерьянкой и старыми вещами. – Полиция? – переспросила она, подставляя ухо. – А? Говорите громче! Я без аппарата ничего не слышу! – ПОЛИЦИЯ! – старательно заорал Котков ей в ухо. – МЫ ИЩЕМ ЖЕНЩИНУ В ШУБЕ! ВЫ ВИДЕЛИ ЖЕНЩИНУ В ШУБЕ?! – В шубе? – бабка задумалась. – Видела. Точно из пятого подъезда. У них там одна ходит, фифа такая, вся в золоте, вечно нос задирает. Шуба до полу, капюшон как у эскимоса. Я её каждый вечер вижу – идёт, как пава, и не здоровается. В пятом подъезде жила Маргарита Львовна, бывший нотариус. Фифа и впрямь была в золоте и шуба у неё имелась. Но в понедельник вечером Маргарита Львовна посещала премьеру в областном драматическом театре. – Алиби железное, – подытожил Котков, когда они вышли на улицу. – Осталось ещё шесть. Они обошли ещё трёх женщин. Одна оказалась в командировке в Мурманске. Вторая – лежала с ангиной, и её навещал участковый врач, который подтвердил визит ровно в девять вечера. Третья честно призналась, что у неё есть норковая шуба, но она её не носит уже два года, потому что поправилась на два размера, а перешивать жаба душит, и вообще – «кому она нужна, эта фигура, после сорока-то?». Мужчина из седьмой квартиры – небритый тип с глубокого похмелья, в растянутой майке и трениках с пузырями на коленях – утверждал, что видел «какую-то бабу в мехах», которая «шмыгнула в арку и пропала, как не было». На вопрос «в котором часу?» он пожал плечами и сказал: «Да какая разница, всё равно уже убили мужика-то». Лиза вычеркнула его из списка с пометкой «ненадёжный свидетель – возможное алкогольное опьянение». Продавщица из аптеки назвала бухгалтершу из ЖЭКа. Бухгалтерша из ЖЭКа, всплеснув руками, назвала дочь начальника почты. Дочь начальника почты сказала, что у неё вообще-то шуба из экомеха, купленная на распродаже в «Мегаполисе», а норку она принципиально не носит, потому что она веган и против убийства животных. К двум часам дня список потенциальных владелиц норковых шуб разросся до девяти фамилий, но каждая имела алиби, либо её шуба не совпадала по описанию. Котков, окончательно продрогший и охрипший от бесконечных разговоров, купил в ларьке два бумажных стаканчика растворимого кофе и протянул один Лизе. – Держи. Мы с тобой за сегодня столько дворов обошли, что могли бы открывать экскурсионное бюро. Маршрут «Тайны улицы Гагарина». С посещением исторических помоек и легендарных сугробов. – Не начинай. – А я и не начинаю. Я просто говорю: мы отлично сработались. Как партнёры. Я иду слева, ты справа. Я допрашиваю, ты записываешь. Классический тандем. – Мы не партнёры. Мы временная опергруппа. – Но пока она есть – почему бы не воспользоваться? Слушай, ну давай вечером в кафе. Зайдём, погреемся. Никаких подкатов, честное слово. Просто коллеги ужинают после смены. Я угощаю. Борщ. Котлеты. Компот из сухофруктов. – Котков, ты мне нравишься как коллега. Ты неплохой оперативник, когда не валяешь дурака. Но как мужчина ты меня не интересуешь. Это понятно? Он помолчал, переваривая. Снег оседал на его бровях, на ресницах, на кончике носа. Потом его лицо медленно расплылось в белозубой улыбке. – Это был не отказ. – Это был именно отказ. Самый прямой отказ в истории правоохранительных органов. – Нет, это было «Котков, давай пока сосредоточимся на работе». Я умею читать между строк. Между строк там было: «Может быть, позже». Или даже: «Я ещё подумаю». Лиза закатила глаза к серому, беспросветному небу, с которого продолжал валить снег, и ничего не ответила. Они вернулись в участок к половине третьего. Из дежурной части доносился монотонный голос диспетчера. У двери кабинета Миронова их встретил Васильченко. В руках он держал папку с входящим штампом городской электросети. – Что у тебя? – спросила Лиза, стряхивая снег с шапки. – Коммунальщики. Пришёл ответ. Капитан у себя. Заходим. Миронов сидел за столом, подперев голову кулаком. Перед ним лежал лист бумаги с гербовой печатью – официальный ответ из «Горэлектросети» на запрос о состоянии сетей по улице Гагарина за вечер понедельника. – Докладывай, – бросил он Васильченко, не поднимая головы. Сержант открыл папку и прочистил горло. – Я получил заключение от городских коммунальных служб. Полный анализ энергосети по улице Гагарина и всем прилегающим территориям за вечер понедельника. Техники проверили щитки, кабели, распределительные коробки, записи нагрузки на трансформаторы. Проверили всё, вплоть до каждой отдельной квартиры. – И? – Котков подался вперёд. – Никаких скачков напряжения не было, – Васильченко развёл руками. – Вообще. Напряжение стабильное, двести двадцать вольт, плюс-минус три процента, как в учебнике. На всём промежутке с восьми до десяти вечера. – То есть как – не было? – нахмурился Котков. – А камеры тогда почему отключились? – В том-то и дело. Камеры полностью исправны. Все три. Их протестировали вчера – они работают, и работают безупречно. Никаких повреждений. Никаких технических причин для потери сигнала не обнаружено. Они были исправны. Но при этом запись прервалась ровно на сорок семь минут, с двадцати одного ноль двух до двадцати одного сорока девяти. Ровно в тот момент, когда Лопатин вошёл в арку. И ровно в тот момент... когда он умер. – Глушилка? – предположил Котков. – Глушилка оставила бы следы, – покачал головой Васильченко. – Электромагнитный импульс. Помехи, рябь, искажения. Техники сказали бы: «Вот, здесь был направленный сигнал подавления». А здесь – ничего. Чистое отключение. Как будто кто-то просто нажал кнопку «выкл». А через сорок семь минут нажал «вкл». – Коммунальщики что говорят? – спросил Миронов, не меняя позы. – Они в таком же шоке, как и мы, – сержант позволил себе слабую, почти извиняющуюся усмешку. – Один электрик, мужик лет шестидесяти, тридцать лет на подстанции отработал, сказал мне дословно: «Сынок, я тут всё облазил. Либо у вас ангелы пролетели, либо черти поработали. Третьего не дано». Я ему, конечно, объяснил, что мы с материалистических позиций, что следствие не рассматривает версии с ангелами и чертями... – он замолчал и посмотрел на свои ботинки. – Но если честно, товарищ капитан, материалистических позиций у меня с каждым днём всё меньше. Миронов поднялся из-за стола. – Подведём итоги дня. Женщина в шубе не найдена. Ни одна из девяти владелиц норковых шуб не опознана как подозрительная. Камеры отключились без единой технической причины. Единственный возможный свидетель – размытый силуэт. Единственная улика – клочок шерсти, который экспертиза опознала как волчий, хотя волки не убивают так, как убит Лопатин. У нас нет ни подозреваемого, ни мотива, ни орудия убийства, ни свидетелей. Он повернулся к подчинённым, и глаза у него были не злыми, а усталыми. – У нас нет ничего, – сказал он тихо. – Вообще ничего. Третья неделя расследования – и мы топчемся на месте. – Есть кое-что, – вдруг сказала Лиза. Все повернулись к ней. Она шагнула вперёд и посмотрела на Васильченко. – Та фигура. Вторая. Сержант, ты говорил – когда просматривал запись с камеры номер два, которая в тот вечер работала исправно, ты заметил... – Да, – Васильченко встрепенулся, словно вспомнив о чём-то важном, что вылетело из головы среди отчётов. – Я докладывал капитану. За час до убийства, примерно в двадцать ноль-ноль, камера номер два зафиксировала мужчину в чёрном. Он стоял на противоположной стороне улицы, в тени, у старой трансформаторной будки. Высокая фигура. В длинном чёрном то ли пальто, то ли плаще. Без шапки. Стоял абсолютно неподвижно почти час. И смотрел. Смотрел в сторону арки. – А после отключения камер? – спросил Котков. – Исчез, – развёл руками сержант. – Когда запись восстановилась, его уже не было. Как и Лопатина. Как и женщины в шубе. – Может, это и есть наш убийца? – предположил Котков, потирая замёрзшие руки. – А женщина – его сообщница. Она заманивает жертву, он убивает. Или наоборот: мужик – наблюдатель, а женщина – исполнитель. – Или женщина – случайный свидетель, – медленно проговорил Миронов, возвращаясь к столу и тяжело опускаясь в кресло. – И теперь она сидит дома, боится, не спит ночами. Поэтому не выходит на связь. Поэтому прячется. – Или она уже мертва, – тихо добавила Лунштейн. – И мы ищем труп. Никто не ответил. Котков перестал улыбаться. Васильченко опустил глаза. Миронов смотрел в стену поверх их голов – туда, где висела карта округа с красными и синими булавками, которых с каждой неделей становилось всё больше. – Продолжаем завтра, – сказал Миронов. – Все свободны. Они разошлись. Котков задержался у двери, обернулся, хотел что-то сказать Лизе, но передумал и вышел молча. Васильченко собрал бумаги и ушёл, оставив на столе папку с пометкой «К делу № 14-А». Лунштейн вышла последней, аккуратно прикрыв за собой дверь. Миронов остался один. ... Я больше не могла сидеть дома. Каждый звук в подъезде отдавался в позвоночнике. Каждая тень в углу казалась началом движения. Бежать было некуда. И если я не выйду сейчас, то не выйду уже никогда. Я натянула шубу и вышла, когда на улице уже стемнело. Детская площадка была пуста. За этими окнами не спали люди: смотрели телевизор, ужинали, ссорились, мыли посуду. И пока их окна горят, пока их тени мелькают за занавесками, со мной ничего не случится. Так я себя убедила. Качели скрипнули, я оттолкнулась носком сапога и начала раскачиваться. Не знаю, сколько времени просидела так. Мир вокруг погрузился в снежную мглу, и в этой мгле я была совершенно одна. Пока не увидела его. Сначала это была просто тень. Потом она качнулась, отделилась от стены и пошла. Сосед остановился рядом с моими качелями. Я даже не подняла головы, смотрела в свои перчатки. Он не произнёс ни слова, протянул длинную, бледную кисть, взялся за цепь моей качели и начал медленно, почти ритмично, её раскачивать. Только тогда я заметила. – Ты надел ботинки, – сказала я вместо приветствия. Он опустил взгляд на свои ноги, будто сам удивился. Чёрные, армейские ботинки без шнурков. На снегу они смотрелись так, как будто отнятые у кого-то. – Да. В прошлый раз ты сказала, что мне холодно. – Тебе и было холодно. – Мне не было. Но ты думала, что холодно. Я подняла на него взгляд. Капюшон низко надвинут, лица почти не видно, но что-то изменилось. В том, как раскачивал качели – плавно, словно волну. Словно этот странный парень знал, что мне нужен какой-то ритм. – Твой отец часто уходит, – сказал он, и я вдруг поняла, что он тоже слышит всё сквозь стену: мои шаги, моё молчание, мой страх. – У него работа. – Он ищет человека. – Да. – Но не нашёл человека. Я хотела возразить. Хотела сказать: «Откуда ты знаешь?». Но вместо этого промолчала. Потому по тому, как он это произнёс, я поняла, он знает больше, чем говорит. Как и все на этом севере. – Я видела это. Видела своими глазами неделю назад. Под аркой. Там убили того мужчину. Он не перебил и продолжал раскачивать качели – ритмично, монотонно, как метроном. И под этот ритм слова полились сами. Я рассказала ему про вечер, про фонарь, который мигал, про крик о помощи. Про кровь на снегу. Про шесть ног, бледную кожу и чёрную пасть с десятками зубов. Про глаза – два алых угля в провалах глазниц. Про то, как оно сказало бежать. Про ключ в снегу. Про дверь, в которую оно ударилось с той стороны. Когда я закончила, он долго стоял неподвижно. Даже качели перестали скрипеть – его рука замерла на цепи. – Ты... испугалась? – наконец сказал он. – Испугалась? – я горько усмехнулась, – До полусмерти. До того, что неделю не могла выйти из дома. Но сейчас... сейчас больше злюсь. И чувствую себя в ловушке. – Ловушка... Да... Это знакомое чувство. Мы помолчали. Жёлтые окна продолжали гореть, и за одним из них кто-то включил музыку – низкие, глухие басы долетали до нас сквозь морозный воздух. – А твой отец... он ищет человека, – тихо сказал сосед, вновь начав раскачивать качели. – Но то, что ты видела... Это не человек. – Я знаю, – прошептала я. – Но кто поверит в такое? Кроме... Я чуть не сказала «кроме Лёши», но остановилась, не желая раскрывать его имя в этом странном разговоре. Лёша был моей ниточкой к нормальному миру, и я оберегала эту ниточку. – Кроме тех, кто видел подобное сам? – закончил он за меня. Он снова взялся за цепь и начал раскачивать качели, но на этот раз сильнее – так, что меня заносило вперёд и назад, и ветер ударил в лицо, и на секунду я почувствовала себя невесомой. Сосед молчал долго, а потом снова заговорил, и голос его прозвучал ближе, чем обычно: – Алиса... Он прошептал моё имя, и в его голосе прозвучал какой-то непонятный трепет. Так произносят молитву. Или заклинание. Или имя того, кого боятся потерять. – Что? – ...Меня зовут Ноэль. Зови меня так. Я затормозила качели – каблуки сапог врезались в утоптанный снег, прочертили две борозды. Он стоял совсем близко, и в тусклом свете фонаря я впервые увидела не просто тень, а человека. – Ноэль, – повторила я, – Необычно... Я увидела, как его взгляд задержался на моей щеке, на тонкой полоске шрама, который оставил Даниил. Его длинные, бледные пальцы медленно потянулись к моему лицу. Они замерли в сантиметре от кожи и дрогнули в воздухе. Я почувствовала исходящий от них холод. – Это тоже сделало то чудовище? – спросил он. – Нет, – я покачала головой, отводя взгляд. – Это сделал человек. – Кто? – Один парень из университета. Даниил. Он меня травит вместе со своей компанией. – За что? – За то, что я чужая... За то, что отец полицейский... За то, что у меня диабет... За то, что я психованная... Они называют меня дуркой. Иногда мне кажется, что они правы. Ноэль молчал. Его пальцы всё ещё висели в воздухе у моей щеки. – Они не правы. – Это не меняет того, что я не могу дать отпор. – Почему? – Потому что я одна! – мой голос сорвался на крик, – Потому что отец занят, потому что Лёша не может быть со мной каждую минуту! Я должна справляться сама, а я не справляюсь! Я сижу дома! Каждую ночь я жду, что оно вернётся, или Даниил подкараулит меня в коридоре, или... – Я помогу. Я опешила. Качели подо мной скрипнули и замерли. – Что? – Если ты не справишься – я помогу, – повторил он. Я смотрела на него во все глаза. Его лицо было по-прежнему скрыто капюшоном, но мне показалось, что в тени под ним что-то блеснуло. – Ты должна быть сильнее, – сказал Ноэль. – Яд – не слабость. Но ты должна научиться жалить в ответ. – Как? – Для начала перестать прятаться. Ты уже вышла из дома. Это первый шаг. Он замолчал на секунду, что-то обдумывая, и добавил: – А существо... оно тебя не тронет. Я хотела спросить «почему?», но не смогла. Он улыбнулся, край его капюшона слегка сдвинулся, и я увидела искру в его глазах – уверенность, от которой у меня перехватило дыхание. В этот момент он показался мне не просто странным парнем, а кем-то... особенным. Мы пошли обратно к дому. Сосед шагал рядом со мной, и снег хрустел под его ботинками. Ветер стих. Облака разошлись, и в прорехе между ними показался край луны. – Тот парень, – вдруг сказал Ноэль, когда мы подошли к подъезду. – Даниил. Ты хочешь, чтобы я поговорил с ним? – Нет! – вырвалось у меня быстрее, чем я успела подумать. – Ради бога, нет. Только не это. – Почему? Он причинил тебе боль. – Потому что если ты с ним поговоришь, ты можешь сделать что-то плохое. – Ты боишься за него? – Я боюсь за тебя, – ответила я. – За то что Дэн тебя изобьет. И за то, что ты можешь натворить. И ещё за то, что потом будет. Ноэль долго молчал. Потом приложил ключ к домофону, взялся за ручку подъездной двери и открыл её передо мной. – Ты странная. Тебя резали ножом. Я могу это прекратить, но ты говоришь «нет», потому что боишься за меня. – Это плохо? – спросила я, проходя внутрь. – Нет, – тихо ответил он, отпуская дверь. – Это... Но он не договорил. Дверь закрылась, отсекая его голос, и я осталась одна в тёмном подъезде. Лампочка на первом этаже моргала в такт моему дыханию. Я вошла в квартиру и заперлась на все замки. Отец ещё не вернулся. Я прошла на кухню, зажгла свет, налила чай и села к столу, глядя в тёмное окно. За стеклом, на детской площадке, всё так же горели жёлтые окна. Люди не спали. Мир продолжал существовать. Но теперь в нём появился человек по имени Ноэль. Он сказал: «Если не справишься – я помогу», а я ему поверила. Может быть, зря. Может быть, это было самой большой ошибкой в моей жизни. Но сейчас я почувствовала, что страх немного отступает.