Свет твоей души

Я постучала в стену. Три коротких удара. «S». Сигнал. Спустя минуту пришёл ответ. Тихое постукивание. «G». «O». «?». Я улыбнулась. Он понял. Через три минуты я уже стояла в прихожей, натягивая шубу. Отец спал – или делал вид, что спит. Я выскользнула в подъезд. Я пошла вдоль дома. Снег скрипел под сапогами в такт музыке в моих наушниках. И тут он появился. Не из подъезда, не из-за угла. Словно тень отделилась от стены гаража и материализовалась рядом со мной. Я вздрогнула, но не от страха – от странного чувства узнавания. Это был Ноэль. Откуда он взялся? Может, он стоял здесь всё это время? Может, он всегда стоит здесь, в тени гаражей, и ждёт, когда я пройду мимо? Наши плечи почти соприкасались. Рукава одежд тихо шуршали при каждом шаге. Мы шли, и я думала о том, что он опять без шапки, только в этом тонком капюшоне. Что его уши, наверное, совсем замёрзли. Что он опять стоит тут, как призрак, как тень, как... – Куда мы? Я вытащила один наушник. – Кое-что покажу... – ответила я. Я остановилась. Он остановился тоже – мгновенно, как будто был моей тенью. Я повернулась к нему и молча протянула второй наушник. Ноэль посмотрел на мою ладонь. На белый провод, на пластиковую каплю динамика. Потом – мне в глаза. Он взял наушник и сунул его куда-то под капюшон. Теперь музыка звучала для нас обоих. Ветер дунул сильнее, и я поёжилась. – Ты что, совсем не мерзнешь?! – вырвалось у меня. Он остановился, снял наушник и посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло смущение – так смотрит ребёнок, которого застукали за странным занятием. Он открыл рот, но я уже знала, что он скажет. Что ему не холодно. – Заткнись. Я стянула с шеи свой шарф. Длинный, толстый, шерстяной. – Наклонись. Он наклонился. Я накинула шарф ему на шею, перекрестила концы и начала заматывать, грубовато, по-матерински. Он стоял неподвижно. Его взгляд был прикован к моим рукам. Я чувствовала, как бьётся жилка на его шее – под моими пальцами, под шерстью, под слоями ткани. Медленно. Слишком медленно. Я затянула узел туже, чем нужно. Он попытался что-то сказать. – Говорила же – заткнись. В его тёмных глазах была какая-то смесь – удивление, растерянность, что-то беззащитное. Он не говорил ни слова. Я сунула наушник обратно ему в ладонь. Пальцы у него были ледяные. – Пошли, – сказала я. – Мы ещё не пришли. Я развернулась и зашагала по тропинке, и через секунду услышала сзади хруст снега. Он шёл со мной. ... Когда мы подошли двери «Айсберга» разъехались в стороны с шипением. Я сразу начала тихо подпевать: – Do you really want to hurt me? Do you really want to make me cry?.. Тут я заметила, что Ноэль не идёт рядом. Он замер в трёх шагах от входа, подняв глаза вверх на вывеску, и люди обтекали его, как вода обтекает камень. Кто-то толкнул плечом – он даже не покачнулся. – Эй, – я подошла к нему и тронула за рукав. – Ты в порядке? – Ты... часто сюда ходишь? – спросил он. – Один раз была. Пошли, тут есть кое-что крутое. Я взяла его за рукав и потащила через толпу. Он шёл послушно, но я чувствовала напряжение. Его голова поворачивалась то влево, то вправо, взгляд цеплялся за каждую витрину, каждую вывеску, каждое лицо. Мой сосед был похож на ошеломленного дикого зверя. – Ты когда-нибудь был в игровых залах? – спросила я, перекрикивая музыку в наушниках. – Я не знаю, что это. – Ну... автоматы. Типа, кидаешь жетон, дёргаешь джойстик, бегаешь по экрану. Там ещё билетики выдают, а за них – призы. – Призы? – Да. Обычно какая-то фигня, типа свистков или пластиковых колец, но сам процесс... это весело. – Весело... – снова повторил он, и я не поняла, вопрос это или утверждение. Мы миновали эскалатор, свернули к фуд-корту, и я уже видела вход в игровую зону, как вдруг я заметила их. Даниил сидел за дальним столиком, у самого окна, и лениво ковырял вилкой картошку фри. Рядом – Вероника, она что-то говорила, накручивая волосы на палец. Ещё двое из его свиты – Стас и Кирилл. Они смеялись, толкались, пили колу из бумажных стаканчиков. Обычная компания обычных людей. Я остановилась. Всего на секунду. Ноэль тоже остановился и проследил за мной взглядом. – Пошли быстрее... – я дёрнула его за рукав. Но было слишком поздно. – О, дурка! Я убежала в сторону игровой зоны, волоча Ноэля за собой. Его пальцы сжались на моём запястье и через секунду мы уже бежали вдвоём. Мимо автомата с тиром, мимо гонок, мимо девушки с совком для попкорна, которая шарахнулась в сторону. Я остановилась только в глубине зала, за старым автоматом, дышала как загнанная лошадь. Ноэль стоял рядом – он даже не запыхался. – Это были они? – сказал он. – Да. – Те, кто вылил на тебя кофе. Те, кто резал ножом. – Да. Он медленно повернул голову и посмотрел туда, где за рядами автоматов скрывался фуд-корт. – Я их запомнил. – Ладно... Мы же сюда не за этим пришли. Пошли. Я подвела его к «Пакмену». – Смотри, – я высыпала горсть жетонов на панель. – Это мой любимый. Я в него в детстве рубилась. – Что нужно делать? – Управлять жёлтым колобком. Есть точки. Убегать от призраков. Когда выпадает вот эта фигня, – я ткнула пальцем в мерцающий бонус в центре лабиринта, – их можно съесть. – Вот эта? – его длинный бледный палец коснулся стекла монитора. – Да. – И тогда они умирают? – Типа того. Временно. Они становятся синими и разбегаются. – Понятно, – сказал он, хотя я была уверена, что ему ничего не понятно. Я бросила жетон и взялась за джойстик. Ноэль стоял у меня за плечом и смотрел. – Ты делаешь это быстро, – сказал он. – Я тренировалась. – Это... игра? – Да. Никакого смысла. Просто жрёшь точки и убегаешь от призраков. – Как жизнь, – сказал он. Я чуть не пропустила поворот. – В смысле? – Жизнь – тоже игра. Ты ешь, убегаешь, иногда съедаешь тех, кто охотился на тебя. И всё равно проигрываешь в конце. Экран мигал, колобок глотал точки, призраки приближались. Я гонялась за ними и глотала одного за другим. – Ты их убиваешь, – сказал Ноэль. – Ну... типо. – Они боялись. – Они всегда боятся, когда ты съедаешь бонус. Это правило игры. – Правило... – повторил он. – Они охотятся, пока ты слаб. А когда ты становишься сильным – они убегают. – Получается так... – Мне нравится эта игра. Я прошла уровень, второй, третий. Игра закончилась, и автомат выдал длинную полоску билетиков. – Сорок семь, – я пересчитала их, смотала в рулончик и сунула в карман. – Пойдём. – Куда? – За призом. Я потащила его к стойке с призами. Тот же прыщавый парень, что и в прошлый раз, сидел за прилавком, уткнувшись в телефон. Увидев меня, он вздохнул и отложил экран. – Опять вы. – Опять я. – Я высыпала билеты на стойку. – На что хватит? Он пробежался взглядом по билетам, потом по витрине. – Свисток, брелок, леденец, желейная конфета. Выбирайте. – Этого! – ткнула я пальцем в скромную виноградную желейную конфету в прозрачной обёртке. Парень бросил на стойку две конфеты. Всего две. За сорок семь билетов. За три уровня. За годы тренировок в душной забегаловке на Васильевском. Я схватила их и развернулась к Ноэлю, сияя. – На, держи. Это тебе! Я протянула ему конфету на раскрытой ладони. Он посмотрел на конфету, потом на меня. Его тело напряглось, плечи подались назад, позвоночник выпрямился, словно перед ним была не сладость, а скорпион. – Нет... – тихо, но твёрдо сказал он, отводя руку. – Да ладно тебе! – я улыбнулась, ещё не понимая, что происходит. – Она вкусная! Виноградная! Ты когда в последний раз ел сладкое? Он не ответил. – Ноэль, это просто конфета. Ну попробуй! Один раз! Если не понравится – выплюнешь. Я не обижусь. – Я не... – он запнулся и сглотнул. – Я не могу. – Почему? – Я не ем... – Совсем? Вообще ничего? Он покачал головой. – Ты же врёшь. Все едят. Ты не мог бы ходить, дышать, говорить, если бы вообще ничего не ел. Ты, наверное, просто не ешь такое. Но ты не пробовал. А вдруг тебе понравится? Я всё ещё улыбалась и улыбка стала натянутой. Но если он попробует, то поймёт, что это не опасно. Ему нужно просто попробовать... – Ноэль? – Я взяла его за руку и вложила конфету в его ледяную ладонь. – Я тебя прошу. Ради меня. С тобой ничего не случится. Он смотрел на меня. Его пальцы сжались вокруг конфеты – осторожно, словно она могла взорваться. – Ради тебя? – переспросил он. – Ради меня. Я не знала, почему это сработало. Может быть, потому что никто никогда не просил его о чём-то «ради себя». Возможно, потому что он не умел отказывать. А может, просто потому что я была единственным человеком, который замотал ему шарф на морозе. Он медленно поднёс конфету ко рту. Развернул фантик – аккуратно, как будто это была не конфета, а какая-то древняя реликвия, и положил фиолетовое желе на язык. – Ну как тебе? Его лицо начало медленно меняется. Глаза широко распахнулись, кожа – и без того бледная, она приобрела какой-то болезненный оттенок. Он сделал судорожное глотательное движение, но горло, казалось, сжалось. Он резко, почти по-звериному, обернулся и, зажав рот рукой, бросился прочь – расталкивая людей, сгорбившись, не разбирая дороги. – Ноэль! Мой крик потерялся в шуме толпы. Он исчез за поворотом. Я стояла у стойки с призами, сжимая в кулаке одну нераспечатанную виноградную конфету. Прыщавый парень за стойкой на секунду поднял глаза от телефона, посмотрел на меня, потом в ту сторону, куда убежал Ноэль, и снова уткнулся в экран. Ему было всё равно. Что я наделала?... Я выбежала из «Айсберга», даже не застегнув шубу. Мороз ударил в грудь, перехватил дыхание, но я не остановилась. Где он?! Куда он мог деться за эти секунды? – Ноэль! Я обежала здание, поскользнулась, чуть не упала, и наконец нашла его. В тёмный проулоке между «Айсбергом» и соседней пятиэтажкой, в глубине, где свет уличного фонаря уже почти не доставал, кто-то стоял. Ноэль стоял, согнувшись пополам. Его длинное тело выгибалось в немом спазме, плечи вздрагивали. Его рвало Я замерла в паре шагов, со всё ещё расстегнут ой шубой, но холод был где-то на десятом плане. – Ноэль... Он с трудом выпрямился, опираясь о стену и обернулся. В тусклом свете дальнего фонаря его лицо было серым и мокрым. – Прости... – выдохнул он. Я бросилась к нему, врезалась в него всем телом и обхватила руками, прижавшись лицом к его груди. Его кардиган был ледяным, обжигал кожу моей щеки. – Прости, – повторил он едва слышно, и его подбородок упёрся мне в макушку. – Я не хотел... – Ты чего, совсем дурак? – прошептала я. – Ты зачем убежал? Что случилось?! Он не ответил. Его руки висели вдоль тела – он не обнял меня в ответ, но и не оттолкнул. Просто стоял и дрожал. – Это из-за конфеты? – я отстранилась на пару сантиметров и заглянула ему в лицо. – Тебе нельзя сладкое? У тебя диабет? Аллергия? Что?! – Нет... – он покачал головой, и капюшон сполз ещё ниже, почти полностью скрывая лицо. – Всё в порядке... – Ничего не в порядке! Тебя вырвало! Ты... – Алиса, – перебил он тихо, и я замолчала. Он осторожно, почти нерешительно, положил ладони мне на плечи и слегка отстранил от себя. Он смотрел на меня, и в тени капюшона я видела его глаза – тёмные, глубокие, и в них стояла такая тоска, какой я не видела никогда и ни у кого. – Алиса... Я тебе нравлюсь? Вопрос был настолько неожиданным, настолько нелепым здесь и сейчас – в тёмном переулке, в двух шагах от его рвоты, что я просто застыла. – Чего?.. – Я тебе нравлюсь? – повторил он так же тихо и очень серьёзно. – Ноэль, ты... Ты меня пугаешь... Ты выбежал, тебя тошнило, ты... – Пожалуйста. Ответь. Я сглотнула. Его пальцы всё ещё лежали на моих плечах, и я чувствовала, как они дрожат. – Да... Нравишься. – Ты уверена? – Ну... да. Он долго смотрел на меня и что-то в нём менялось – словно под кожей проходила трещина. – А я бы нравился тебе... – произнёс он наконец, и голос его сорвался, – ...если бы я оказался не я? Я медленно отстранилась. В свете фонаря его глаза были открыты настежь. – В каком смысле?... Ты же и есть ты... Ответа не было. Но ведь он спрашивал не о характере или привычках. Он спрашивал о самой своей сути... Я вздохнула – сейчас не время для расспросов. – Пойдём домой, – сказала я, хватая его под руку. Мы пошли через дворы. Я всё ещё не застегнула шубу, и холод понемногу пробирался под свитер. – Я всё всегда делаю не так, – сказала я, когда мы свернули на нашу улицу. – Что? – С конфетой. Я же хотела как лучше. Я думала – ты попробуешь, тебе понравится имы посмеёмся. А вместо этого тебя стошнило в подворотне. – Это не твоя вина. – Да, но... – я вздохнула, – Меня всю жизнь все ненавидят. Одноклассники, однокурсники, учителя... Это потому, что я правда всё делаю не так. Говорю не то, смеюсь не там, молчу, когда надо говорить. И со мной просто невыносимо. Поэтому меня травят. Поэтому у меня нет друзей. Поэтому... – Алиса, – перебил он и остановился. Мы стояли прямо под фонарём у нашего дома. – Я больше никому не позволю тебя обидеть, – сказал он. Я смотрела на него. На шарф, который уже почти сполз с его плеч. На чёрную прядь, прилипшую к виску. На его губы. Я подалась вперёд, всего на полшага. Ноэль не отодвинулся. Его глаза расширились – не то от страха, не то от неожиданности. Я чувствовала его дыхание – оно пахло чем-то горьким, но мне было всё равно. Я привстала на носки, потянулась вверх, и... – АЛИСА! Я замерла. Голос отца. Окно нашей кухни распахнуто настежь, и в нём – его силуэт. – Ты обещала не уходить со двора! Быстро домой! Я отшатнулась от Ноэля, щёки вспыхнули, сердце заколотилось. – Пап, я здесь! Я здесь и так всегда торчу! – Иди домой! Я цокнула. – Щас! Я обернулась, чтобы что-то сказать Ноэлю. Извиниться, объяснить... Но его уже не было. На том месте, где он только что стоял была лишь пустота и снег. Он исчез. Бесшумно, как и появился. Словно призрак, которого спугнул голос живого человека. Я потянула на себя тяжелую дверь подъезда и побрела на второй этаж. «Испугался? Побежал? Почему?»Каждая ступенька давалась с трудом. Я подошла к своей двери, квартиры и сунула руку в карман за ключами. И замерла. Ноэль стоял там, у своей двери, прислонившись к косяку. Он не сбежал. Он просто пришел домой другим путем – быстрее, тише, незаметнее. Теперь он смотрел на меня и улыбался. Это была настоящая, почти озорная улыбка. Она преображала все его бледное, заостренное лицо, делая его почти беззаботным, словно он был доволен нашим маленьким секретом, нашей внезапной игрой в прятки от моего отца. – До завтра. – сказал он тихо. Обещание новой встречи, нового разговора, новой тайны. – До завтра!