Свет твоей души

Я смотрю в монитор, может, сорок минут. Курсор мигает. Декан сказал: «Алиса, напишите что-нибудь светлое! О бале, любви, о том, как наша молодёжь умеет радоваться жизни несмотря ни на что!». «Четырнадцатого февраля в главном зале университета состоится бал...» Обычные слова. Такие же, как во всех газетах, во всех школах, во всех городах. Ничего необычного. В зале зажгут гирлянды, и свет будет мягким, золотым, как в кино. И на один вечер все притворятся, что смерти нет. Что не было ни Савельева, ни Лопатина, ни леса, ни Мёртвого озера. Что не существует шестиногих тварей с алыми глазами и людей без лиц. «...состоится бал, посвящённый Дню святого Валентина. Приглашаются все студенты. Дресс-код – парадный». Интересно, что считается парадным дресс-кодом в городе, где трупы находят с разорванной грудной клеткой? Нет. Нет. Я пишу о бале. О свете. О музыке. «Организаторы обещают живую музыку, конкурсы...» Хруст. Хруст. Хруст. Я вздрогнула и обернулась. За спиной никого не было. Хруст. Хруст. Хруст. Этот звук застрял у меня в голове, как заноза. Я слышу его каждый раз, когда закрываю глаза. Те шаги на снегу, что мы слышали у озера. «...конкурсы, фуршет и, конечно, выбор Короля и Королевы бала». Интересно, кто выиграет в этом году? Даниил? Вероника? Или, может быть, выберут кого-то из пропавших, как жест скорби? Поставят пустой стул, накроют его белой простынёй, и... Хватит. Прекрати. Я удалила последний абзац и начала заново. «Бал – это прекрасная возможность отвлечься от мрачных мыслей, которые одолевают нас в последнее время. Мы все знаем, что в городе происходит нечто...» Удалить. «Дорогие студенты! Приближается самый романтичный вечер в году. И пусть за окнами зима, пусть город окутан тревогой – мы приглашаем вас...» ...в зал, полный людей, каждый из которых может оказаться безликим. В толпу, где за твоей спиной может стоять тот, кто приводит жертвы к озеру. Они говорят, что жизнь продолжается? Она останавливается каждую неделю, когда отец приходит домой с новым делом, новым телом, она замирает каждый раз, когда за стеной раздаются глухие удары. Жизнь застревает каждый раз, когда я вспоминаю глаза чудовища. «Как не умереть на балу? Инструкция для тех, кто хочет дожить до утра! Правило первое: не стойте у стен. У стен удобно стоять тем, кто хочет быть незаметным. Вам это не нужно. Вам нужно, чтобы вас видели. Чтобы хотя бы десять человек одновременно смотрели на вас. Тварь не нападает при свидетелях. Правило второе: проверяйте лица. Не смотрите на улыбку – смотрите на то, что под ней. Если человек улыбается, а глаза у него пустые, как у куклы – отойдите. Не оборачивайтесь. Правило третье: не выходите в одиночку. Вас будут звать: «Пойдём, проветримся». Не ходите. Там, в темноте, уже кто-то стоит. Он ждёт. Правило четвёртое: не пейте из чужих бокалов. И из своих – тоже. Если вы отвлеклись, если вы танцевали, если вы отошли на минутку – вылейте напиток. Налейте новый. Откройте бутылку сами. Правило пятое: следите за тенями. В зале будут гирлянды, прожекторы, свечи. Они отбрасывают тени. Если чья-то тень длиннее, чем должна быть, или движется не в такт с телом – бегите. Правило шестое: если вы услышали хруст – вы уже опоздали». Я остановилась. Перечитала. Это нельзя печатать. Нельзя показывать никому. Это – доказательство того, что я «дурка». Я выделила текст, скопировала его в отдельный файл и спрятала в папку «Черновики». А на основной странице оставила то, что хотел декан: «Четырнадцатого февраля в главном зале университета состоится бал. Приглашаются все. Будет музыка. Будет свет. Будет любовь». Три коротких предложения. Достаточно светлых и достаточно лживых. Я потянулась к мышке, чтобы сохранить документ, и тут дверь распахнулась. На пороге стоял Даниил. За ним – Вероника. За ней – Вадик и Костя. Ещё парочка. Я не стала считать. Их было много, они заполнили собой весь проём, перегородили единственный выход. – О, – сказал Даниил, обводя взглядом мою каморку. – А мы как раз шли мимо. Как дела, дурка? Я молчала. Моя рука всё ещё лежала на мышке, но я не двигалась. Экран был повёрнут к ним – они видели только краешек монитора. Слава богу, инструкция осталась в свёрнутом окне. – Чего молчишь? – Вероника шагнула вперёд. – Язык проглотила после того случая с кофе? Или папочка не велел с чужими разговаривать? – Папочка... – подхватил Даниил, – Интересно, что он скажет, когда узнает, что его дочурка – больная на голову психопатка, которая пишет доносы на однокурсников? – Я не пишу доносы. – А что ты делаешь? – он шагнул ближе. – Думаешь, я не знаю что это ты своему отцу нажаловалась? – ...Что прости? – я не поняла. Теперь он стоял прямо надо мной. Его лицо было бледным от злости, а на скуле дёргался мускул – быстро-быстро, как лапка дохлого жука. – Не включай дуру. Вчера к моему отцу пришли из полиции. Спрашивали про какой-то груз, про гараж на Лесной, про номера машин, которые я якобы перегонял в декабре. А сегодня утром Серого и Вадика потащили в участок и допрашивали четыре часа – про подвал, про стволы, про всё. И знаешь, что интересно? Он наклонился ниже, почти к самому моему лицу. – Это началось ровно на следующий день после того, как я тебя немножко припугнул в туалете. – Я никому не жаловалась... – Врёшь. – Я не... – ВРЁШЬ! – рявкнул он так, что я вжалась в спинку стула и чуть не опрокинулась назад. – Ты, сука, нажаловалась своему папаше, и он начал копать под меня и моих парней. Ты хоть понимаешь, что я теперь из-за тебя могу срок получить?! За решётку захотела меня отправить, тварь?! – Я ничего ему не говорила... Он вообще не знает, что мы общались... – Заткнись, – сказала Вероника сзади. – Ты реально думаешь, что мы поверим? Ты приходишь в универ, корчишь из себя жертву, а вечером бежишь к папочке и сдаёшь всех подряд. Ты крыса! – Крыса! – эхом повторил Костя. – Я не доносила! – мой голос сорвался на крик. – Клянусь чем угодно! У отца своё расследование! Он ищет убийцу тех пропавших! Может, вы сами где-то засветились, пока свои дела воротили! Может, просто совпало! – Ничего не совпадает, – отрезал Даниил. – Я тебя предупреждал. В прошлый раз, когда мы общались в туалете, я оставил тебе маленькую царапину. Сказал – это предупреждение. Ты не поняла. Он сунул руку в карман дублёнки, и я увидела рукоять ножа – ту самую, чёрную, с насечками, которая уже касалась моей скулы. – В этот раз, – сказал он тихо и почти спокойно, – я оставлю тебе что-нибудь посерьёзнее. Чтобы ты запомнила надолго. Чтобы твой папаша увидел и понял: если он ещё раз вызовет моих на допрос – его дочь не просто царапину получит. Вероника отступила на шаг, загораживая дверной проём спиной. Вадик и Костя разошлись по бокам, отрезая мне путь к стене. Слева – только окно, заклеенное старыми газетами. Справа – стеллаж с папками. Позади – тупик. Стул, стол, монитор с мигающим курсором. Даниил вытащил нож. – Не трогай лицо, – сказала Вероника. – Слишком заметно. Лучше плечо. Или бедро. Там, где не видно под одеждой. Я вскочила со стула, опрокинув его, и прижалась спиной к стеллажу. Папки посыпались на пол, зашелестели, разлетелись. Я выставила руки вперёд, но что толку? Он был вдвое тяжелее. И тогда дверь распахнулась. – ОТОШЁЛ ОТ НЕЁ. Даниил обернулся, и я увидела в проёме знакомую фигуру – плечи расправлены, кулаки сжаты. – Братишка, – протянул Даниил, не опуская ножа. – Ты вовремя. Мы тут как раз разбираемся с твоей подружкой. Оказывается, она стукачка. Нас всех сдала. – Она ничего не сдавала, – Лёша шагнул внутрь, и Вероника отлетела в сторону, как кегля. – Это я. – Что – ты? – переспросил Даниил. – Я попросил сестру проверить твой гараж, – сказал Лёша, останавливаясь в метре от брата. – И твой подвал. И твои левые тачки. Потому что ты, урод, угрожал ей. Если ты думаешь, что можешь резать людей просто так – ты ошибаешься. Ты сядешь. И твои дружки сядут. И никакой папаша тебя не отмажет. Даниил смотрел на брата, и я видела, как в его голове медленно проворачиваются шестерёнки. Он только что узнал, что его сдал родной брат. – Ты... – начал он и осёкся. – Ты сдал меня Лизке? Родной сестре? – А ты резал мою подругу ножом. – Она тебе не подруга! Она дурка! Её через месяц отсюда выпрут с волчьим билетом, и ты её никогда больше не увидишь! – Это не тебе решать. Даниил шагнул к Лёше, занося нож – не для удара, скорее для жеста, для угрозы. Но Лёша не отступил. Он смотрел на брата снизу вверх – тот был выше на полголовы – и не двигался с места. – Попробуй, – сказал Лёша тихо. – Только учти: я уже позвонил Лизе. Она знает, где я и с кем. Если ты сделаешь хоть что-то – через пять минут тут будет весь отдел. Хочешь проверить? Даниил замер. Лезвие дрожало в его пальцах. – Пошли, – бросил он, не оборачиваясь, и его компания засуетилась. Вероника первой выскользнула в коридор. За ней – Костя и Вадик. Даниил задержался в дверях, глядя на Лёшу. – Мать узнает, что ты сдал меня ментам. – Мать узнает, что ты резал девушку ножом, – ответил Лёша. Даниил сплюнул и вышел. Я стояла у стеллажа, всё ещё прижимаясь спиной к полкам. Папки валялись на полу вместо со стулом. На мониторе – неотправленная заметка о бале. «Будет музыка. Будет свет. Будет любовь». Лёша повернулся ко мне. – Ты как? – спросил он. – Ты попросил сестру... – Да. – Зачем? – Потому что он должен был ответить, – Лёша наклонился, поднял стул и поставил его ровно. – За «дурку». И за всё. – Но он же твой брат... – Именно поэтому. Если бы я не остановил его сейчас, он бы пошёл дальше. Сегодня – ты. Завтра – кто-то ещё. Послезавтра – настоящий труп. Ты не первая, кого он травит. Просто первая, у кого есть я. Я зажала рот ладонью и сползла по стеллажу на пол, прямо на рассыпанные папки. – «Будет музыка, будет свет, будет любовь», – прочитал Лёша вслух. – Это ты про бал? – Декан попросил. – Красиво. – Нет. это враньё. – Ну да. – Он вздохнул. – Но люди хотят читать именно это. Не про ножи, не про подвалы, не про то, как однокурсники выливают кофе на голову. – А про что ты хочешь читать? – спросила я, поднимая голову. – Я? – Он задумался. Потом усмехнулся. – Я хочу прочитать, что четырнадцатого февраля Алиса согласилась пойти со мной на бал. И что мы танцевали. И что на один вечер всё было хорошо. – Я пойду, – сказала я. – Правда? – Правда. Только... – я ткнула пальцем в экран, – это не будет похоже на то, что я написала. Никакой музыки, никакого света, никакой любви. Это будет два психа, которые пытаются сделать вид, что они нормальные. – Идёт, – он улыбнулся. – Два психа на балу. Звучит как заголовок твоей следующей статьи. ... Лёша поймал меня на выходе из института. Я ещё не успела натянуть шапку, а он уже стоял на крыльце. – У меня идея. – Опасная? – спросила я, заматывая шарф. – Вообще нет. Пойдём в «Айсберг»? Там есть зона с игровыми автоматами. – Ты хочешь отвезти меня в торговый центр? Играть в автоматы? – Ну да. А что такого? – Лёш, это звучит почти как нормальная жизнь. – Вот именно. Поехали? Два этажа, облупленная плитка на полу, запах попкорна и резины, доносящийся из обувного. Над эскалатором мигала неоновая вывеска – половина букв не горела, и вместо «Айсберг» получалось «Асбер», что звучало как имя древнего демона. Где-то пиликала восьмибитная мелодия, где-то ухали лазерные выстрелы, а в углу, под сломанным прожектором, стоял старый пакман. – Что? – Лёша проследил мой взгляд. – О, классика. Хочешь? Экран светился синим – лабиринт, белые точки, четыре призрака в углу. – Ты умеешь? – спросил Лёша, протягивая мне горсть жетонов. – Когда мы жили в Питере... – сказала я, закидывая первый жетон, – У нас была квартира на Васильевском, а в соседнем дворе – маленькая забегаловка с двумя автоматами. Один – «Тетрис», второй – «Пакман». Я тратила на них все свои карманные деньги. – И как успехи? Я взялась за джойстик. Жёлтый колобок дёрнулся и поплыл по лабиринту. Точки исчезали под ним – хрум, хрум, хрум. Я уводила его от призраков, срезала углы, собирала бонусы. – Ничего себе, – сказал Лёша через минуту. – Ты реально умеешь... Хрум, хрум, хрум – точки исчезали одна за другой, и в этом ритме было что-то гипнотическое. Как стук в стену. Как азбука Морзе. Как сердцебиение, которое замедляется, когда сахар падает слишком низко. Я не заметила, как закончился уровень. Потом второй. На третьем у меня осталась одна жизнь, и я проиграла. Автомат выдал длинную полоску билетов. – Сколько? – спросила я. Лёша подобрал билеты, разгладил. – Сорок два. – Неплохо. Мы обменяли билеты у стойки. Парень за прилавком, прыщавый и сонный, скользнул взглядом по билетам и высыпал передо мной немного фиолетовых конфет. Я взяла одну, развернула и сунула в рот. – Вкусно? – спросил Лёша. – Отвратительно, – я улыбнулась. – Мне нравится. Хочешь? – Давай. Мы сидели на скамейке у фудкорта, делили виноградные конфеты и смотрели, как гасли прожекторы над автоматами. Игровая зона закрывалась. – Знаешь, – сказала я, разворачивая очередной фантик, – это был хороший день. Спасибо. – Не за что, – он пожал плечами. – Я рад, что тебе понравилось. Мой телефон завибрировал в кармане. Я достала его и увидела на экране: «Папа». – Да? – Ты где? Я дома. Тебя нет. – Я в «Айсберге» с Лёшей. Мы ходили в игровую зону. – Сиди на месте. Я сейчас буду. Он отключился. – Отец? – спросил Лёша. – Да. Он сейчас приедет. – Всё нормально? Я смотрела на погасший автомат с Пакманом. Жёлтый колобок исчез. Призраки вернулись в центр лабиринта. – Не знаю, – сказала я. Отцовская машина затормозила у входа через пятнадцать минут. Лёша шёл следом, на полшага позади. Отец вылез из машины. – Садись в машину, – сказал он мне. – Пап, Лёша меня проводил, всё в порядке... – Садись в машину. Лёша шагнул вперёд. – Дмитрий Васильевич, это я предложил. Я хотел, чтобы Алиса отвлеклась немного. Мы были в людном месте. Ничего не случилось. Отец перевёл взгляд на него. – Спасибо, Алексей. Но в следующий раз – предупреди меня. Не её. Меня. Понял? – Понял, – Лёша не отвёл глаз. – До свидания. Пока Алиса. Увидимся завтра. – До завтра, – прошептала я и села в машину. Я смотрела в окно на удаляющийся торговый центр, на Лёшу, который всё ещё стоял у входа, засунув руки в карманы. Потом мы свернули за угол, и он исчез. Отец молчал всю дорогу. Я тоже. В кармане у меня лежали виноградные конфеты. Когда мы подъехали к дому, отец заглушил двигатель и повернулся ко мне. Уличный фонарь светил ему в спину, и лицо было в тени. – Значит так, Алиса, – сказал он. – С этого дня ты гуляешь только во дворе. Только там, где я могу выглянуть в окно и увидеть тебя. Никаких торговых центров, никаких поездок, никаких прогулок за пределами. Если хочешь куда-то пойти – звонишь мне. Я приеду. Я отвезу. Я заберу. – Пап... – Я не закончил. – Он поднял руку. – В городе происходит чёрт знает что. Я видел такое... – он осёкся, потёр переносицу, – ...такое, чего не должен видеть никто. А ты – моя дочь. Ты – единственное, что у меня осталось. И я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось только потому, что я вовремя не приехал. Ты поняла? Я смотрела на свои руки, сжимающие фантики. – Поняла. – сказала я. Он вышел из машины, обошёл капот и открыл мне дверь. Я выбралась на снег и пошла к подъезду, не оборачиваясь. Я скинула сапоги, прошла в комнату и села на кровать. Виноградные конфеты высыпались из кармана на одеяло – горсть фантиков, похожих на дохлых бабочек. Я развернула одну. Сунула в рот. За стеной раздался стук. Три удара. Пауза. Я прижала ладонь к обоям – тук-тук, тук-тук-тук. Я здесь. Из-за стены пришёл ответ. Три удара. Три. Три. Я вдруг поняла, что Ноэль, наверное, тоже заперт.