Привкус карамели на губах

Вторая неделя практики началась для Кацуки с твердого решения: он будет профессионалом. Никаких лишних эмоций, никаких глупых мыслей, никаких взглядов в сторону ледяного куратора, кроме как по делу. Он прекрасно справится. Он всегда со всем справлялся. Реальность, как обычно, внесла свои корректировки. В понедельник утром он, как обычно, зашел в кабинет Шото ровно в девять — на этот раз предварительно постучав. Детектив уже сидел за своим столом, но сегодня что-то было не так. Кацуки не сразу понял, что именно. Шото выглядел как обычно: идеально выглаженная рубашка, строгий галстук, бесстрастное лицо. Но запах... Запах был другим. К привычной морозной свежести и сандалу примешивалось что-то еще. Что-то тяжелое, горьковатое, похожее на запах усталости и плохого сна. — Доброе утро, сэр, — сказал Кацуки, проходя к своему столу. — Доброе, — коротко ответил Шото, не поднимая глаз от монитора. Кацуки сел и начал разбирать бумаги с прошлой недели, но краем глаза продолжал наблюдать за куратором. Тот выглядел... вымотанным. Под глазами залегли тени, которых не было в пятницу, а движения были чуть более медленными, чем обычно. Кацуки поймал себя на том, что ему хочется спросить, все ли в порядке. Он одернул себя. Это не его дело. Они коллеги. Временно. И ничего больше. Но когда через час Шото, потянувшись за папкой, едва заметно поморщился и коснулся виска, Кацуки не выдержал. — Вы вообще спали в выходные дни? Шото замер и медленно повернул голову в его сторону. Его разноцветные глаза смотрели с легким удивлением. — Что, прости? — Я спросил, спали ли вы, — повторил Кацуки, не отводя взгляда. — Выглядите так, будто всю ночь работали. Шото моргнул. Он явно не ожидал такого вопроса от своего практиканта. Между ними установился негласный нейтралитет после ссоры на прошлой неделе, но личные вопросы были за пределами этого нейтралитета. — Это не твоя забота, Бакуго, — ответил он, возвращаясь к папке. — Просто если куратор свалится от переутомления, мне не у кого будет проходить практику, — парировал Кацуки. — А я не собираюсь терять время из-за того, что вы не умеете заботиться о себе. В комнате повисла пауза. Шото снова посмотрел на него, и Кацуки на мгновение показалось, что в этих холодных глазах мелькнуло что-то похожее на... веселье? Нет, не может быть. Ему показалось. — У меня было сложное дело, — неожиданно признался Шото. — Пришлось просматривать записи с камер наблюдения до трех ночи. — И вы нашли что-то? — Возможно. — Тогда почему вы не попросили меня помочь? Шото откинулся на спинку кресла и посмотрел на Кацуки так, словно видел его впервые. Этот практикант действительно не переставал его удивлять. — Потому что это было в воскресенье, — медленно произнес он. — А воскресенье — твой выходной. — И что? — Кацуки пожал плечами. — Если есть работа, я могу помочь. Я не из тех, кто отсиживает часы от звонка до звонка. Если нужно работать — я работаю. Шото продолжал смотреть на него. Что-то в его взгляде изменилось. Стало менее холодным, более... изучающим. Кацуки почувствовал, как под этим взглядом у него начинает теплеть лицо. Черт. Черт, черт, черт. Только не краснеть. Не сейчас. — Я учту это на будущее, — наконец сказал Шото. — Спасибо, Бакуго. Спасибо. Он сказал «спасибо». Кацуки торопливо кивнул и уткнулся в свои бумаги, надеясь, что проклятый румянец исчезнет как можно быстрее. Он не заметил, как Шото еще несколько секунд смотрел на него, прежде чем вернуться к работе. Не заметил, как уголок его губ едва заметно дернулся вверх. В среду их вызвали на место преступления в старый жилой дом на окраине города. Ограбление, перешедшее в убийство. Пожилая женщина, жившая одна. Жестоко, бессмысленно, мерзко. Когда они приехали, криминалисты уже работали. Шото, как обычно, сразу направился к телу, обсуждать детали с экспертами. Кацуки остался в стороне, осматривая место преступления, делая пометки. Он старался не смотреть на тело. На прошлой неделе он уже видел смерть и думал, что справится. Но эта старушка с седыми волосами, залитыми кровью, почему-то задела его сильнее. Он стоял в дверях спальни, когда к нему подошел Шото. — Что думаешь? — спросил он тихо. — Входная дверь не взломана, — начал Кацуки, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Либо она сама открыла, либо у преступника был ключ. Следы борьбы только в спальне, значит, она сама привела его сюда. Возможно, знала нападавшего. Соседи говорят, к ней часто заходил внук. — Уже проверил соседей? — в голосе Шото прозвучало легкое удивление. — Пока вы были с криминалистами, я опросил троих. Старушка на первом этаже сказала, что внук приходил каждую среду. Сегодня среда. Шото замолчал. Он смотрел на Кацуки с каким-то странным выражением лица — не то чтобы удивленным, скорее, задумчивым. Словно он пересматривал какие-то свои выводы. — Хорошая работа, — сказал он. Просто, без эмоций. Но в его устах даже такая скупая похвала звучала как орден — Это моя работа, — ответил Кацуки, пожав плечами, хотя внутри у него все пело. — Не у всех практикантов получается так... эффективно работать, особенно на месте преступления. Большинство теряется. — Я не большинство. Шото хмыкнул. — Я уже заметил. Они продолжили осмотр вместе. Шото объяснял ему, на что обращать внимание, как читать следы борьбы, как по положению тела определить, был ли нападавший правшой или левшой. Кацуки слушал, впитывая каждое слово, и ловил себя на мысли, что ему нравится эта работа. Нравится быть рядом с Шото. Нравится, как спокойно и уверенно тот держится, как цепко подмечает детали, как его мозг работает на опережение. И еще ему нравилось что-то другое. Что-то, в чем он не хотел признаваться даже себе. Когда Шото стоял рядом, почти касаясь плечом, и его морозный запах обволакивал Кацуки, у него внутри все странно сжималось. Это было неправильно. Он должен был думать о деле, а не о том, какие у куратора красивые руки с длинными пальцами. «Соберись, идиот», — мысленно приказал он себе. — «Ты на работе». В четверг случилось то, что окончательно выбило Кацуки из колеи. Они засиделись допоздна, разбирая материалы по двум параллельным делам. В кабинете было тихо, только шелестели бумаги и тихо гудел компьютер. Кацуки сидел за своим столом и боролся с зевотой — он тоже не выспался, потому что до полуночи перечитывал учебники по криминалистике. Шото, казалось, вообще не чувствовал усталости, хотя Кацуки знал, что он опять работал до глубокой ночи. — Бакуго, — вдруг позвал Шото, не поднимая головы. — Посмотри сводку по делу Миядзаки за прошлый месяц. Мне нужно сравнить почерк. — Сейчас. Кацуки встал и подошел к шкафу с архивами. Нужная папка, как назло, лежала на самой верхней полке. Он потянулся, встал на цыпочки, но пальцы лишь скользнули по корешку. Черт. Придется тащить стул. — Давай помогу. Голос раздался прямо у него над ухом, и Кацуки вздрогнул. Он не слышал, как Шото подошел. Обернувшись, он обнаружил, что куратор стоит практически вплотную — ближе, чем того требовала ситуация. Кацуки чувствовал жар его тела, чувствовал его запах, морозный и чистый, и этот запах кружил голову. Шото потянулся к полке, легко достав папку, но почему-то не отходил. Он стоял так близко, что Кацуки мог разглядеть крошечный шрам над его левой бровью, который раньше не замечал. Мог разглядеть, какие у него на самом деле глаза — не просто карий и бирюзовый, а с вкраплениями золота и серебра. Мог разглядеть, как бьется жилка у него на шее. Время остановилось. Кацуки почувствовал, как его собственное сердце начинает биться быстрее. Как кровь приливает к щекам. Как перехватывает дыхание. Шото смотрел на него сверху вниз, и в его взгляде было что-то новое. Не холодное, не оценивающее. Что-то теплое. Что-то, от чего у Кацуки подкашивались колени. А потом Шото моргнул — и наваждение исчезло. Он протянул папку и отошел на шаг назад. — Держи. — Сп-спасибо, — выдавил Кацуки, проклиная свой заплетающийся язык. Он схватил папку и практически бегом вернулся за свой стол. Щеки горели огнем. Он надеялся, что Шото не заметил этого в полумраке кабинета. Но Шото заметил. Он сидел за своим столом, делая вид, что углубился в работу, а сам украдкой наблюдал за практикантом. Заметил, как тот покраснел. Заметил, как у него участилось дыхание. Заметил, как его запах на мгновение стал более насыщенным. И Шото почувствовал, как внутри у него что-то дрогнуло. Что-то, что он так старательно подавлял все это время. Ему хотелось... Он сам не знал, чего ему хотелось. Подойти ближе. Вдохнуть этот запах полной грудью. Коснуться этого взъерошенного затылка. «Что за черт», — подумал он, заставляя себя вернуться к работе. — «Это просто практикант. Просто коллега. Просто омега, который через две недели уйдет. Ничего больше». Но ничего больше не получалось. Образ Кацуки — смущенного, с пылающими щеками и расширенными зрачками — застыл у него перед глазами. В пятницу Кацуки случайно подслушал еще один разговор. На этот раз не в курилке, а в коридоре у кофейного автомата. Два детектива из соседнего отдела обсуждали его, не подозревая, что он стоит за углом. — ...этот практикант Тодороки. Я сначала думал, цирк какой-то. Омега в уголовке, прикинь? А он ничего так, шустрый. Слышал, он на прошлой неделе сам подозреваемого повязал. — Да ладно? Омега? — Вот тебе и «да ладно». Тодороки, говорят, был в ярости, но потом признал, что парень сработал чисто. А Тодороки просто так хвалить не будет, ты же знаешь. — М-да. Может, и правда толк выйдет. Хотя я бы не хотел оказаться с омегой в перестрелке. У них инстинкты другие. — Инстинкты инстинктами, а подготовка решает. Если бы ты видел, как он бегает... Голоса стихли. Кацуки стоял, прижавшись к стене, и чувствовал, как внутри него разливается тепло. Они говорили о нем. Не с насмешкой. Не с жалостью. С уважением. Они признавали его профессионализм. Это было... ново. Непривычно. Приятно. И все это благодаря Шото. Благодаря тому, что он дал ему шанс. Что не сплавил в архив, хотя мог. Что позволил проявить себя. В тот вечер Кацуки вернулся домой и долго стоял под душем, пытаясь разобраться в собственных чувствах. Он злился на себя за эту слабость. За то, что сердце екает, когда Шото оказывается рядом. За то, что запах этого альфы кажется ему самым приятным запахом в мире. За то, что он помнит каждую мелкую деталь — шрам над бровью, золотые искры в бирюзовом глазу, то, как двигаются его пальцы, когда он перелистывает бумаги. — Ты идиот, Бакуго, — сказал он своему отражению в запотевшем зеркале. — Он твой начальник. Он альфа. Он, скорее всего, вообще не смотрит на тебя как на... как на омегу. Ты для него просто практикант. Временная обуза. Через две недели ты уйдешь, и он забудет о твоем существовании. От этой мысли внутри что-то болезненно сжалось. Он не хотел, чтобы Шото забыл о его существовании. Блять. Суббота выдалась тихой. В участке почти никого не было, только дежурная смена и несколько трудоголиков, к числу которых, очевидно, относился и Шото. Кацуки тоже пришел, хотя мог бы остаться дома. Он сказал себе, что просто хочет разобрать оставшиеся материалы. На самом деле ему было тоскливо сидеть в пустой квартире одному. Они работали молча. Каждый занимался своим делом. Это стало привычным, комфортным ритмом. Кацуки уже не чувствовал неловкости в присутствии Шото — или, по крайней мере, научился ее скрывать. В час дня Шото вдруг оторвался от компьютера и посмотрел на него. — Ты обедал? Кацуки удивленно поднял голову. За две недели Шото ни разу не спрашивал о таких вещах. — Нет. Я не голоден. — Пропускать обед — вредно, — сказал Шото и встал. — Пойдем. Здесь за углом есть неплохое кафе. Кацуки растерялся. Это было... приглашение? Шото Тодороки, человек-айсберг, звал его на обед? Вместе? — Я... — Бакуго, тебе надо поесть — добавил Шото своим обычным бесстрастным тоном. — Ты мой подопечный, я несу за тебя ответственность. И я не могу допустить, чтобы ты упал в голодный обморок посреди рабочего дня. — Я не падаю в обмороки! — возмутился Кацуки. — Вот и отлично. Тогда идем. И он пошел к выходу, даже не обернувшись, словно был уверен, что Кацуки последует за ним. И Кацуки, черт возьми, последовал. Кафе действительно оказалось неплохим — тихое, уютное, с деревянными столиками и приглушенным светом. Они сели у окна. Шото заказал себе собу — холодную гречневую лапшу, — а Кацуки взял острое карри. Острая еда была его слабостью. — Ты всегда ешь настолько острое? — спросил Шото, глядя на его тарелку, от которой исходил ощутимый жар. — Да. Люблю острое. — Заметно. Твой запах тоже... острый. Кацуки чуть не поперхнулся. Он уставился на Шото, не веря своим ушам. Они никогда не говорили о запахах. Это была слишком интимная тема. А Шото только что сказал, что заметил его запах. И не просто заметил — запомнил и охарактеризовал. Шото, кажется, сам понял, что сказал что-то лишнее. Он отвел взгляд и уткнулся в свою лапшу. — Извини. Это было неуместно. — Нет, все... все нормально, — пробормотал Кацуки, чувствуя, как щеки снова предательски краснеют. — Это просто феромоны, ничего такого. — У тебя интересный запах, — продолжил Шото, не глядя на него. — Не такой, как у других омег. Обычно омежьи феромоны сладкие, цветочные, иногда фруктовые. А твой... другой, как будто ты постоянно на грани взрыва. Кацуки не знал, что ответить. Он смотрел в свою тарелку, чувствуя, как сердце колотится в груди. Шото анализировал его запах, думал о нем, сравнивал с другими омегами. Что это значило? — Это комплимент или оскорбление? — наконец выдавил он. Шото на мгновение задумался. — Комплимент? — сказал он. — Мне нравятся необычные запахи. Кацуки подавился карри. Шото сказал это так просто, так буднично, словно не понимал, какую бомбу только что сбросил. Ему нравятся необычные запахи. Ему нравится запах Кацуки. Это... что это вообще значит?! Оставшаяся часть обеда прошла в относительном молчании. Кацуки пытался переварить услышанное, а Шото, кажется, погрузился в свои мысли. Но когда они возвращались в участок, Кацуки заметил одну деталь. Шото шел чуть ближе к нему, чем обычно. Их плечи почти соприкасались. И когда порыв ветра бросил Кацуки в лицо прядь волос, Шото автоматически, не задумываясь, протянул руку и убрал ее. Это было такое простое, почти невесомое прикосновение. Но оба замерли. Шото посмотрел на свою руку так, словно она принадлежала кому-то другому. А потом спрятал ее в карман и ускорил шаг. — Пойдем. У нас много работы, — бросил он через плечо. Кацуки стоял еще несколько секунд, глядя ему вслед. Его сердце готово было выпрыгнуть из груди. Он поднес руку к тому месту, где пальцы Шото коснулись его волос, и почувствовал, как кончики ушей горят огнем. Вечером того же дня Шото сидел дома в полной темноте. Он не включал свет, не включал телевизор, не доставал телефон. Он просто сидел в кресле, глядя в пустоту, и пытался понять, что с ним происходит. Он прикоснулся к волосам Кацуки. Он сделал это не задумываясь, инстинктивно, словно это было самой естественной вещью в мире. Его рука сама потянулась, чтобы убрать прядь с лица этого взъерошенного омеги. И когда его пальцы коснулись мягких пепельных волос, у него внутри что-то перевернулось. Это было неправильно. Он — куратор, Кацуки — практикант. У них рабочие отношения. И они должны оставаться такими. Но почему тогда ему постоянно хочется быть рядом? Почему он замечает каждую мелочь — как Кацуки хмурится, когда сосредоточен, как прикусывает губу, когда читает сложный отчет, как его запах становится более насыщенным, когда он злится? Почему он запомнил, что Кацуки любит острое, и почему его это умиляет? Почему он не может перестать думать о том моменте в архиве, когда они стояли так близко, что он мог разглядеть каждую ресничку на его глазах? Шото потер лицо руками. Он никогда не испытывал ничего подобного. Его личная жизнь была... никакой. После развода родителей, после всех этих лет, когда он наблюдал, как брак его матери и отца разваливается из-за одержимости отца работой, он решил для себя, что отношения — это не для него. Слишком сложно. Слишком много эмоций. Слишком большой риск все испортить. А теперь какой-то дерзкий омега с малиновыми глазами и взрывным характером за две недели перевернул все с ног на голову. И что самое ужасное — Шото не знал, что с этим делать. Он не умел ухаживать. Не умел флиртовать. Не умел говорить о чувствах. Он вообще не был уверен, что у него есть чувства. Но когда он смотрел на Кацуки, внутри у него что-то оттаивало. Что-то, что он считал навсегда замороженным. — Кацуки, — тихо произнес он в пустоту комнаты, пробуя это имя на вкус. Имя, которое он ни разу не произносил вслух. Только «Бакуго». Только официально. Потому что «Кацуки» — это слишком личное. Ему нужно было взять себя в руки. Осталось всего две недели. Две недели — и практика закончится. Кацуки вернется в академию, получит диплом, и их пути, скорее всего, разойдутся. Может, они будут иногда пересекаться в коридорах департамента, но не более. Это пройдет. Это должно пройти. Шото закрыл глаза и попытался убедить себя в этом. Но в темноте перед его внутренним взором стояло лицо Кацуки — смущенное, с горящими щеками и удивленно распахнутыми глазами — в тот момент, когда он убрал прядь с его лица. И Шото знал, что это не пройдет. Не сейчас. Не через две недели. Возможно, никогда. Понедельник третьей недели начался с нового дела. Убийство в ночном клубе, замешанное на наркотиках. Дело обещало быть сложным, с кучей свидетелей, большинство из которых либо ничего не помнили, либо боялись говорить. — Едешь со мной, — сказал Шото, заглянув в кабинет. — Будем опрашивать персонал. Кацуки молча собрался. Он заметил, что Шото выглядит более... собранным? Закрытым? Словно между ними снова выросла стена, которая начала было рушиться на прошлой неделе. Это задело его, хотя он не подал виду. В машине ехали молча. Кацуки смотрел в окно, делая вид, что изучает маршрут. Шото вел машину, сосредоточившись на дороге. — Сэр, — наконец не выдержал Кацуки, — я что-то сделал не так? Шото бросил на него короткий взгляд. — Нет. С чего ты взял? — Вы... изменились. После прошлой недели. Стали более отстраненным. В машине повисла пауза. Шото, казалось, подбирал слова. — Я твой куратор, Бакуго, — наконец сказал он. — Мы должны соблюдать профессиональные границы. Мне показалось, что на прошлой неделе я... несколько перешел эти границы. Этого не повторится. У Кацуки внутри все оборвалось. Вот так. Значит, Шото тоже почувствовал это. Это напряжение, эту искру. Но вместо того, чтобы признать ее, он решил запереться в своей ледяной крепости и сделать вид, что ничего не было. — Понятно, — сухо сказал Кацуки. Его голос прозвучал резче, чем он хотел. — Профессиональные границы. Конечно. Они замолчали. Кацуки чувствовал, как внутри закипает злость. Нет, не злость. Обида. Глупая, иррациональная обида на человека, который ничего ему не обещал. Шото не был ему ничем обязан. Он просто был хорошим куратором — возможно, лучшим, о каком Кацуки мог мечтать. И то, что Кацуки напридумывал себе что-то большее, было только его проблемой. Но от этого не становилось легче. Допросы в клубе заняли несколько часов. Они опросили барменов, охранников, уборщиков. Кацуки работал на автомате, записывая показания, но мысли его были далеко. Шото держался подчеркнуто официально — ни одного лишнего слова, ни одного взгляда дольше необходимого. К вечеру они вернулись в участок. Кацуки сел за свой стол и начал печатать отчет, но буквы расплывались перед глазами. Он устал. Не физически — морально. Постоянное напряжение, постоянная борьба с собственными чувствами выматывали его. — Бакуго. Он поднял голову. Шото стоял рядом с его столом и протягивал ему стаканчик с кофе. — Ты устал, — сказал он. — Выпей и иди домой. Дальше я сам. Кацуки взял стаканчик. Их пальцы снова соприкоснулись, и снова его пронзило электрическим разрядом. — Спасибо, — пробормотал он. Шото кивнул и уже повернулся, чтобы уйти, но вдруг остановился. — Ты ничего такого не сделал, — тихо сказал он, не оборачиваясь. — Дело не в тебе. Дело во мне. И вышел из кабинета, оставив Кацуки в полном недоумении. «Дело во мне». Что это значило? Что Шото тоже чувствовал это напряжение, но считал это проблемой? Что он боялся? Чего? Что он куратор — не должен испытывать симпатию к своему практиканту? Или что-то другое? Кацуки сделал глоток кофе. Он был горячим, чуть сладковатым — именно таким, какой он любил. Шото запомнил, какой кофе он пьет. Эта мелкая деталь добила его окончательно. «Ты безнадежен», — подумал он про себя. — «Он запомнил твой кофе. И ты растаял как последний дурак. Поздравляю».