Привкус карамели на губах

Последняя неделя практики началась для обоих с ощущения надвигающейся бури. Воздух между ними словно наэлектризовался, и каждый взгляд, каждое случайное прикосновение теперь отдавались в коже покалыванием, которое не проходило часами. Кацуки старался держаться отстранённо. После того разговора — «дело не в тебе, дело во мне» — он решил, что больше не будет навязываться. Если Шото хотел соблюдать профессиональные границы, значит они их будут соблюдать. Он будет лучшим практикантом, какого только видел этот отдел, но не позволит себе больше ни одного лишнего взгляда. Ни одного глупого румянца. Ни одной мысли о том, как красиво падает свет на двухцветные волосы куратора, когда тот склоняется над бумагами. Это решение продержалось ровно до вторника. Во вторник утром в участке царил хаос. Задержанный по делу ночного клуба дал показания на своего подельника, и теперь весь отдел стоял на ушах, готовя операцию по задержанию. Кацуки, как практикант, не должен был участвовать — таков был протокол. Но когда Шото быстрым шагом направился к выходу, на ходу застёгивая бронежилет, он вдруг обернулся. — Бакуго. Ты со мной. — Есть, — Кацуки вскочил так быстро, что чуть не опрокинул стул. — Только без самодеятельности, — добавил Шото ледяным тоном. — Ты рядом со мной. Ни на шаг. Приказ понятен? — Так точно. Операция прошла быстро и чисто. Подельника взяли в его собственной квартире, без сопротивления — он явно не ожидал гостей. Кацуки всё время держался за плечом Шото, как было приказано, и чувствовал странное, пьянящее чувство. Ему доверили участвовать в настоящей операции. Не бумажки, не архив, не опрос свидетелей. Настоящее задержание. И Шото доверил ему быть рядом. Когда они возвращались в участок, Кацуки, сидя на заднем сиденье служебной машины рядом с задержанным, поймал на себе взгляд Шото в зеркале заднего вида. Всего на секунду. Но этого хватило, чтобы в груди у него что-то сжалось. «Он смотрел на меня», — пронеслось в голове. — «Проверял, всё ли со мной в порядке». Эта мысль грела его весь оставшийся день. В среду Шото пришёл на работу в странном настроении. Он был молчаливее обычного, что само по себе говорило о многом, и постоянно хмурился, глядя в монитор. Кацуки несколько раз порывался спросить, что случилось, но одёргивал себя. Но когда Шото в пятый раз за час потёр переносицу и тяжело вздохнул, Кацуки не выдержал. — У вас что-то случилось, сэр? Шото поднял на него усталый взгляд. — Годовщина, — коротко сказал он. — Что? — Годовщина смерти матери. Кацуки замер. Он не знал. Он вообще ничего не знал о личной жизни Шото — только слухи и домыслы. Что его отец — легендарный детектив, что у них были сложные отношения, что мать умерла при каких-то трагических обстоятельствах. Но подробностей он не знал. И спрашивать не решался. — Мне жаль, — тихо сказал он. — Не стоит, — Шото пожал плечами. — Это было давно. Просто в этот день я обычно беру отгул, но сейчас слишком много работы. — Может, вам всё-таки стоит взять отгул? — осторожно предложил Кацуки. — Я могу закончить с отчётами. Дело по клубу практически закрыто, осталась только бумажная работа. Я справлюсь. Шото посмотрел на него долгим, непонятным взглядом. — Ты поэтому стал лучшим на курсе? — вдруг спросил он. — Что? — Потому что ты... заботишься обо всём. Кацуки почувствовал, как краска заливает его лицо. Он не привык к похвалам в свой адрес, тем более к таким прямым. А когда они исходили от Шото Тодороки, человека, который за три недели сказал «хорошая работа» от силы раза два, это действовало совершенно обескураживающе. — Я не... Я просто делаю свою работу, — пробормотал он. — Нет, — Шото покачал головой. — Ты делаешь больше. И это... заметно. Он замолчал, словно сказал что-то лишнее, и снова уткнулся в монитор. Кацуки остался сидеть за своим столом, чувствуя, как внутри него борются смятение, радость и что-то ещё — что-то тёплое и тревожное одновременно. Вечером, уже дома, Кацуки позвонил родителям. Это стало традицией — звонить раз в несколько дней, рассказывать о практике, слушать новости из дома. Но сегодня он сам не заметил, как разговор свернул не туда. — ...он странный, — говорил Кацуки, расхаживая по крошечной комнате с телефоном в руке. — То ледяной как айсберг, то вдруг говорит что-то такое, от чего я... от чего я теряюсь. — Что говорит? — голос Мицуки звучал подозрительно заинтересованно. — Ну... что я хороший практикант. Что я делаю больше, чем должен. О моей заботе. — Ого, — присвистнула Мицуки. — Сынок, да он запал на тебя. — ЧТО?! — Кацуки чуть не выронил телефон. — Ты с ума сошла?! Он мой куратор! Он старше меня на 8 лет! Он... — И что? — в голосе матери звучала улыбка. — Это не приговор. Практика закончится через несколько дней. Вы больше не будете связаны рабочими отношениями. Что тогда? — Ничего! — выпалил Кацуки. — Ничего не будет! Ему это не нужно. Он сам сказал, что мы должны соблюдать границы. — То есть он уже думал об этом? Кацуки открыл рот и закрыл обратно. Аргументов не было. Его мать, как всегда, видела то, что он отчаянно пытался игнорировать. — Мицуки, не дави на него, — в трубке послышался спокойный голос Масару, который явно сидел рядом и слушал разговор. — Кацуки, ты сам-то что чувствуешь? Кацуки молчал. Он стоял посреди комнаты, глядя на старую газетную вырезку на стене, и пытался облечь в слова то, что сидело внутри него уже почти три недели. — Я не знаю, — наконец тихо сказал он. — Я правда не знаю. Он бесит меня. Дико бесит. Своей холодностью, своим контролем, тем, как он смотрит на меня иногда, будто видит насквозь. Но в то же время... когда он рядом, я чувствую себя... в безопасности? Это глупо звучит, я знаю. — Это не глупо, — мягко сказал Масару. — Это очень по-человечески. — Я просто хочу закончить практику и получить диплом, — твёрдо сказал Кацуки. — Всё остальное — ерунда. Мы коллеги. Может, когда-нибудь будем работать в одном отделе. Не хочу всё испортить какими-то... глупостями. Родители переглянулись — он знал это, даже не видя их. — Хорошо, сынок, — сказала Мицуки. — Как скажешь. Просто знай: что бы ты ни решил, мы на твоей стороне. — Спасибо, — буркнул он и поспешил закончить разговор. После звонка он долго лежал в темноте, глядя в потолок, и думал. «Он уже думал об этом». Прав ли он? Думал ли Шото о том же, о чём и он? О том, что между ними что-то есть? Что-то, что выходит за рамки «куратор-практикант»? И если да — что с этим делать? Четверг — предпоследний полный день практики — начался как обычно. Кацуки пришёл ровно в девять, сел за свой стол, открыл последние отчёты. В кабинете было тихо, только тихо гудел компьютер Шото да шелестели бумаги. Но атмосфера была другой. Кацуки чувствовал это кожей. Между ними повисло что-то недосказанное. Что-то, что требовало разрешения. Шото тоже это чувствовал. Он сидел за своим столом, делая вид, что работает, а сам украдкой наблюдал за Кацуки. Тот сегодня был каким-то особенно... красивым? Шото мысленно одёрнул себя. «Красивым» — это неподходящее слово для практиканта. Но другого не находилось. В мягком утреннем свете пепельные волосы Кацуки отливали серебром, а сосредоточенно нахмуренные брови придавали ему трогательно-серьёзный вид. И этот его запах, который Шото теперь узнал бы из тысячи... День тянулся мучительно медленно. Они оба делали вид, что заняты работой, но мысли их были далеко. Кацуки то и дело ловил на себе взгляды Шото — короткие, мимолётные, но от этого не менее красноречивые. Шото замечал, как Кацуки нервно покусывает губу, читая отчёты, как крутит ручку в пальцах, как его запах становится более насыщенным, когда он волнуется. К вечеру атмосфера накалилась до предела. — Бакуго, — позвал Шото, когда часы показывали уже семь вечера. — Завтра твой последний день. — Я знаю, — ответил Кацуки, не поднимая головы. — Я подготовил итоговый отчёт по практике. Он у вас на столе. — Я прочитал, — Шото помолчал. — Он... впечатляющий. Если честно, это лучший отчёт практиканта, который я видел за всю свою карьеру. Кацуки поднял голову. Он ожидал чего угодно, но не этого. — Правда? — Я никогда не говорю того, чего не имею в виду, — Шото встал из-за стола и подошёл к окну. За окном сгущались сумерки. — Ты действительно уникальный. У тебя талант, интуиция, невероятная работоспособность. Ты будешь отличным полицейским. Кацуки молчал, не зная, что ответить. Внутри него боролись гордость и смущение. — Я знаю, что ты сталкивался с предубеждениями, — продолжил Шото, не оборачиваясь. — Я знаю, что тебе было трудно. И я... восхищаюсь тем, как ты с этим справляешься. — Сэр... — Я хотел извиниться, — Шото наконец повернулся к нему. — За тот случай, когда я сказал «ты омега». Это было глупо. Я не должен был так говорить. — Вы уже извинялись, — напомнил Кацуки. — Этого недостаточно. Я хочу, чтобы ты знал: твой пол и твой статус не имеют для меня никакого значения. Ты профессионал. Один из лучших, кого я видел. И я был бы рад... работать с тобой в будущем. В комнате повисла тишина. Кацуки смотрел на Шото, и внутри у него всё переворачивалось. Этот невозможный человек. Этот ледяной альфа, который за три недели умудрился пробраться ему под кожу и поселиться там, кажется, навсегда. — Я тоже был бы рад работать с вами, — тихо сказал он. Их взгляды встретились. И мир вокруг словно замер. Кацуки не знал, кто сделал первый шаг. Может, он. Может, Шото. Может, они оба одновременно. Но секунду спустя они стояли уже вплотную друг к другу, и Шото смотрел на него сверху вниз, а Кацуки чувствовал его дыхание на своей щеке. — Бакуго... — голос Шото был низким и каким-то... беспомощным? — Кацуки. Услышав своё имя, произнесённое этим голосом, Кацуки перестал думать. Он подался вперёд, привстал на цыпочки — Шото был выше его на полголовы — и поцеловал его. Это был не нежный, романтичный поцелуй. Это был отчаянный, голодный поцелуй человека, который слишком долго сдерживал себя. Кацуки вцепился в лацканы пиджака Шото, притягивая его ближе, и почувствовал, как сильные руки обвивают его талию. Губы Шото были тёплыми и мягкими, а его запах окутал Кацуки с головой, и у него закружилась голова. На одно бесконечное мгновение весь мир сузился до этой точки соприкосновения. До стука двух сердец, бьющихся в унисон. А потом Кацуки резко отстранился, словно обожжённый. — Я... я... простите, я не должен был... я... — он попятился к двери, хватая ртом воздух. Его лицо пылало. — Завтра мой последний день, я... я пойду! — Кацуки, подожди! — Шото шагнул к нему, но Кацуки уже распахнул дверь. — До завтра, сэр! И он выбежал. Буквально выбежал из кабинета, из участка, на улицу, где его сразу окатило холодным вечерним воздухом. Он бежал до самого метро, не оглядываясь, и только там, в вагоне, среди равнодушных вечерних пассажиров, позволил себе выдохнуть. Он поцеловал его. Он, чёрт возьми, поцеловал своего куратора. И что самое ужасное — Шото ответил. Его руки сомкнулись на талии Кацуки. Его губы двигались в ответ. Его запах стал гуще и теплее. Кацуки закрыл лицо руками и тихо застонал. Что он наделал? Завтра последний день практики. Как он посмотрит в глаза Шото после этого? Как они вообще смогут работать вместе? Но где-то глубоко внутри, под слоями паники и смущения, тлело крошечное, но очень тёплое чувство. Он поцеловал Шото. И это было... правильно. Словно кусочек пазла, которого не хватало всю жизнь, наконец встал на своё место. Шото остался в кабинете один. Он стоял посреди комнаты, всё ещё чувствуя тепло на своих губах, и не мог пошевелиться. Кацуки поцеловал его. Он должен был остановить его. Должен был сказать, что это непрофессионально. Что они коллеги. Что практика ещё не закончена. Что между ними не может быть ничего, кроме рабочих отношений. Но он не остановил. Он ответил. Он обнял его и ответил на поцелуй так, словно ждал этого всю жизнь. И теперь, когда Кацуки убежал, в кабинете всё ещё стоял его запах — насыщенный, сладкий, с нотками смущения и желания. Шото опустился в своё кресло и провёл рукой по волосам. Сердце колотилось где-то в горле. Мысли путались. Он никогда не чувствовал ничего подобного. Этот дерзкий, взрывной, невыносимый омега перевернул его жизнь с ног на голову. И Шото не знал, что с этим делать. Завтра последний день практики. Кацуки придёт, и они должны будут поговорить. Серьёзно поговорить. О том, что произошло. О том, что будет дальше. Потому что Шото больше не мог притворяться, что ничего не чувствует. Он устал от своей ледяной брони. Он хотел... он хотел быть рядом с Кацуки. Весь вечер он просидел в кабинете, не в силах заставить себя уйти домой. Он перебирал в памяти каждую минуту, проведённую с Кацуки за эти три недели. Его дерзость в первый день. Его упрямство во время погони. Его смущение в архиве. Его забота в годовщину смерти матери. И этот поцелуй — отчаянный, искренний, настоящий. Шото закрыл глаза и впервые за много лет улыбнулся. Завтра он скажет Кацуки всё. Признается в своих чувствах. Предложит встретиться после окончания практики, уже не как куратор и практикант, а как... как двое людей, которых тянет друг к другу. Он не знал, что скажет Кацуки. Не знал, захочет ли тот вообще его видеть после такого позорного побега. Но одно он знал точно: он больше не будет прятаться. Лёд треснул. И обратной дороги не было.