Привкус карамели на губах

Утро пятницы началось для Шото с непривычного, почти забытого чувства. Волнение. Он проснулся раньше будильника и долго лежал, глядя в потолок и прокручивая в голове вчерашний вечер. Кацуки поцеловал его. Он снова и снова возвращался к этому моменту. Вспоминал, как Кацуки привстал на цыпочки, как вцепился в лацканы его пиджака, как его губы — горячие, требовательные — прижались к его собственным. Вспоминал его запах в тот момент, как его собственные руки сами собой легли на талию Кацуки, притягивая ближе. Он ответил на поцелуй. И это было самое правильное, что он делал за последние годы. Сегодня они поговорят. Серьёзно. Шото больше не будет прятаться за своими «профессиональными границами». Он скажет Кацуки всё, что чувствует. О том, как восхищается его упорством и талантом. О том, как его холодное сердце начало оттаивать с первого дня их знакомства. О том, что он хочет быть с ним — не как куратор с практикантом, а как альфа с омегой. Он оделся особенно тщательно. Новая рубашка, тот самый галстук, который, как он заметил, Кацуки однажды разглядывал чуть дольше обычного. Он даже попытался пригладить волосы, что делал крайне редко. Посмотрел на себя в зеркало и усмехнулся. Шото Тодороки, человек-айсберг, нервничает как мальчишка перед свиданием. До чего он докатился. В участок он пришёл на полчаса раньше обычного. В кабинете было тихо и пусто. Он сел за свой стол, включил компьютер и принялся ждать. Кацуки всегда приходил вовремя. Он был пунктуален до одержимости и всегда предупреждал, если задерживался. Поэтому, когда часы показали девять, а его всё ещё не было, Шото почувствовал первый укол беспокойства. Он сказал себе не паниковать. Может, Кацуки просто проспал после вчерашнего. Может, попал в пробку. В девять пятнадцать он достал телефон и написал сообщение: «Бакуго, ты опаздываешь. У тебя всё в порядке?» Сообщение осталось непрочитанным. В девять тридцать беспокойство начало перерастать в тревогу. Кацуки никогда не опаздывал. Ни разу за три недели. И он всегда отвечал на сообщения — пусть коротко, сухо, но всегда. Шото набрал его номер. Гудки. Ещё гудки. Автоответчик. — Бакуго, это Тодороки. У тебя последний день практики. Перезвони, когда услышишь это сообщение. Он положил телефон на стол и попытался сосредоточиться на работе. Не получилось. Мысли постоянно возвращались к Кацуки. Что-то случилось. Он чувствовал это — не логикой, не опытом, а чем-то более глубинным. Каким-то внутренним чутьём, которое никогда его не подводило. В девять сорок пять он позвонил снова. Снова автоответчик. В десять он начал мерить шагами кабинет. Что-то было не так. Категорически, непоправимо не так. Кацуки не мог просто взять и не прийти в последний день практики. После всего, что между ними было. После того поцелуя. Он должен был прийти. Должен был дать Шото шанс всё объяснить. «А что, если он не хочет тебя видеть?» — прошептал мерзкий внутренний голос. — «Что, если он жалеет о поцелуе? Что, если он решил, что это было ошибкой, и теперь просто избегает тебя?» Шото тряхнул головой. Нет. Даже если так, Кацуки не стал бы прогуливать последний день практики. Это было не в его характере. Слишком ответственный. Слишком гордый. Он бы пришёл, сдал бы все бумаги и ушёл с высоко поднятой головой. Но не исчез бы. В десять тридцать он позвонил в академию. Ему ответили, что практикант Бакуго сегодня не появлялся и никаких уведомлений не присылал. Трубку повесили, а Шото остался стоять с телефоном в руке, чувствуя, как внутри разрастается ледяной ком страха. Что-то случилось. Серьёзное. Он схватил пиджак и практически выбежал из кабинета. В коридоре столкнулся с директором, который попытался его остановить с каким-то вопросом. — Позже! — бросил Шото, даже не замедляясь. Он слетел по лестнице, не дожидаясь лифта, выскочил на парковку и запрыгнул в свою машину. Адрес Кацуки был в его личном деле, которое он, разумеется, помнил наизусть. Окраина города, небольшой жилой комплекс. Он ехал, нарушая скоростной режим, и продолжал набирать номер Кацуки. Автоответчик. Снова и снова. Он бросал телефон на пассажирское сиденье, чтобы через 5 секунд снова взять и набрать. — Возьми трубку, Кацуки, — бормотал он сквозь зубы. — Чёрт тебя побери, возьми трубку. Машина затормозила у старого пятиэтажного дома. Шото выскочил, даже не заглушив двигатель, и бросился к подъезду. Дверь оказалась открыта — типично для старых домов. Он влетел внутрь и начал взбираться по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Третий этаж. Квартира 305. Табличка с фамилией «Бакуго» — единственная на всю дверь. Он заколотил в дверь. — Кацуки! Открой! Это Тодороки! Тишина. Он прислушался. Из квартиры не доносилось ни звука. Шото снова забарабанил, уже сильнее. Кулаки болели от ударов. И тут он почувствовал это. Запах. Сквозь щель под дверью просачивался запах. Запах Кацуки — но не тот, к которому он привык. Не сдержанный, контролируемый аромат жжёной карамели и перца, а что-то другое. Что-то более... Сладкое до приторности. Феромоны течки. Шото замер. Сердце пропустило удар, а потом пустилось в галоп. Течка. У Кацуки течка. Но он... он же принимает подавители? Кацуки говорил об этом? Нет, они никогда не обсуждали такие вещи. Но это было очевидно — все омеги на службе обязаны принимать подавители. Это стандартный протокол. Что-то пошло не так. Возможно, стресс. Или пропущенная доза. Или организм просто сдался после трёх недель непрерывного напряжения. — Кацуки! — он снова заколотил в дверь. — Открой, это я! Пожалуйста! В этот момент соседняя дверь открылась. На пороге появилась пожилая женщина в домашнем халате. Она смотрела на Шото с явным неодобрением. — Чего вы ломитесь? — строго спросила она. — Его нет дома. Я видела, как этот молодой человек ушёл рано утром. В девятом часу, не позже. У Шото внутри всё оборвалось. — Ушёл? Куда? — Откуда ж мне знать? Пошёл в сторону метро, как обычно. На практику свою, наверное. Он всегда в это время уходит. — Блять, — вырвалось у Шото. Соседка поджала губы. — Попрошу не выражаться! Но он уже не слушал. Он сорвался с места и побежал вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Он вылетел из подъезда, огляделся по сторонам. Улица была пуста. Обычный спальный район, серые дома, редкие прохожие. У Кацуки течка. Он ушёл из дома в девятом часу. И не дошёл до участка. Шото попытался мыслить логически. Это было чертовски трудно, потому что все его инстинкты сейчас орали одно и то же: «Найти! Защитить! Омега в опасности!», но он заставил себя сосредоточиться. Кацуки не мог уйти далеко. С течкой, без подавителей, он должен был быть дезориентирован. Куда бы он пошёл? В участок. Он наверняка пытался дойти до участка. Это единственное место, которое он знал, единственное безопасное место. Но по пути ему стало хуже, и он... Шото сорвался с места. Он побежал по улице, по тому маршруту, которым Кацуки ходил каждое утро. Он знал этот маршрут — Бакуго пару раз рассказывал. Прямо до перекрёстка, потом налево, через небольшой сквер, мимо старого книжного магазина... Люди оглядывались на него. Высокий альфа в строгом костюме, бегущий по улице с безумным выражением лица — это выглядело странно. Но Шото было плевать. Он пытался сосредоточиться на запахе. Это было почти невозможно — вокруг было слишком много людей, слишком много других запахов, выхлопные газы машин, еда из уличных кафе, духи прохожих. Но он всё равно пытался. Он втягивал воздух, фильтровал запахи, искал знакомую ноту — что-то сладкое и пряное. Ничего. Только городской смог. Он добежал до сквера, остановился, тяжело дыша. Куда дальше? Куда мог пойти Кацуки? Он попытался представить, что бы сделал сам, если бы оказался в таком состоянии. Спрятался. Нашёл бы тихое место. Где? Где здесь можно спрятаться? Закрытый дворик? Тупик? Подворотня? Шото побежал дальше, сворачивая во все переулки, которые попадались по пути. Он заглядывал за мусорные баки, в подворотни, в тупики. Ничего. Пусто. А потом он добежал до того места, где маршрут к участку проходил мимо старого заброшенного магазина. Здание стояло пустым уже несколько лет, и рядом с ним был узкий закоулок — настолько узкий, что его почти не было видно с улицы. Шото замер. Запах. Слабый, едва уловимый, но он был здесь. Он медленно, стараясь не спугнуть, зашёл в закоулок. И увидел его. Кацуки сидел на земле, привалившись спиной к грязной кирпичной стене. Его колени были подтянуты к груди, лицо спрятано в ладонях. Плечи дрожали. Одежда была в беспорядке — рубашка наполовину вылезла из брюк, галстук болтался развязанным. Он выглядел потерянным. Он был один. Напуганный. В разгар течки. Посреди города. — Кац, — выдохнул он, опускаясь на колени прямо на грязный асфальт. Кацуки вздрогнул и поднял голову. Его лицо было мокрым от слёз, малиновые глаза покраснели, а запах... запах стал оглушительным. Вблизи он чувствовался так сильно, что у Шото закружилась голова. Сладкая карамель, острый перец — запах, от которого у любого альфы сорвало бы крышу. — Тодороки... — голос Кацуки был хриплым, сломленным. — Я... я не смог... я пытался дойти, но... Он не договорил. Вместо этого он рванулся вперёд и вцепился в Шото обеими руками. Его пальцы сжались на пиджаке с такой силой, словно он боялся, что Шото исчезнет, растворится, окажется миражом. Он уткнулся лицом в его плечо и затрясся в беззвучных рыданиях. — Я здесь, — прошептал Шото, обнимая его в ответ. — Я здесь. Всё хорошо. Я нашёл тебя. — Я не хотел... не хотел, чтобы ты видел меня таким, — глухо проговорил Кацуки в его плечо. — Я должен был... последний день... я хотел закончить практику... а вместо этого... — Тише, — Шото гладил его по спине, по взъерошенным волосам. — Это неважно. Практика неважна. Ты в порядке — это единственное, что имеет значение. Он стянул с себя пиджак и накинул на плечи Кацуки. Тот был горячим — неестественно горячим, — и его тело сотрясала крупная дрожь. Запах пиджака, пропитанный альфа-феромонами Шото — морозная свежесть и сандал, — должен был немного перебить запах течки, сделать его менее заметным для посторонних. — Нужно увести тебя отсюда, — сказал Шото. — Ты можешь идти? Кацуки отрицательно покачал головой. Его ноги подкашивались, он едва мог стоять. — Тогда держись за меня. Шото поднял его на руки легко, словно тот ничего не весил. Кацуки обвил ногами его талию, руками обхватил за шею и снова спрятал лицо у него на плече. От него волнами исходил жар и этот сводящий с ума запах. Шото стиснул зубы и заставил себя думать о деле. Сначала — безопасность. Потом — всё остальное. Он вышел из закоулка и направился обратно к дому Кацуки. К счастью, идти было недалеко. Прохожие оборачивались — высокий альфа в одной рубашке нёс на руках омегу, закутанного в пиджак, — но Шото ни на кого не смотрел. Он шагал быстро, целеустремлённо, и единственное, что имело значение, — это тёплое, дрожащее тело в его руках и тихое, прерывистое дыхание у его шеи. Когда они добрались до квартиры, Шото опустил Кацуки на ноги только для того, чтобы тот смог открыть дверь. Пальцы у него дрожали так сильно, что он едва попал ключом в замок. Шото мягко отстранил его руку, взял ключ и открыл дверь сам. Квартира была крошечной — одна комната, совмещённая с кухней, и отдельная ванная, в ней царил идеальный порядок. Кровать заправлена, книги сложены ровными стопками, ни одной лишней вещи на виду. Шото довёл Кацуки до кровати и помог ему сесть. Тот сразу же начал стягивать с себя одежду. Рубашка полетела на пол. Галстук уже был потерян где-то по дороге. Брюки он стянул сам, он лишь натянул футболку и остался в боксерах. Его кожа блестела от пота, а запах заполнил всю комнату. — Подавители, — хрипло сказал Кацуки, пытаясь сфокусировать взгляд. — В ванной... на полке. Но они не помогут. Я принял утром, а течка всё равно... прорвалась. Я не знаю, почему. — Стресс, — коротко ответил Шото. — Три недели в постоянном напряжении. Организм не выдержал. Он всё же сходил в ванную, нашёл упаковку экстренных подавителей, прочитал инструкцию. Но давать их сейчас было уже поздно — течка вошла в активную фазу, и подавители могли только навредить. Шото отложил упаковку и вернулся к Кацуки. Тот уже забрался под одеяло и начал сгребать его вокруг себя, формируя что-то вроде гнезда. Он зарылся в ткань, подтянул колени к груди и закрыл глаза. Его дыхание было частым и поверхностным. Шото стоял посреди комнаты и не знал, что делать. Всё его существо требовало одного — быть рядом, защищать, заботиться. Но он не был уверен, хочет ли этого Кацуки. Может быть, ему нужно уйти. Дать Кацуки пережить это в одиночестве. Так будет правильно. Он уже повернулся к двери, когда услышал тихий, сломленный голос: — Не уходи. Пожалуйста. Шото замер. — Я... я не хочу быть один, — голос Кацуки дрожал. — Пожалуйста, останься. И Шото остался. Он снял туфли, ослабил галстук и осторожно прилёг на кровать рядом с Кацуки. Он не хотел нарушать его личное пространство. Не хотел давить. Он просто был рядом. — Я никуда не уйду, — тихо сказал он. — Обещаю. Кацуки всхлипнул — тихо, почти неслышно — и придвинулся ближе. Он не вылезал из своего одеяльного кокона, но прижался к боку Шото, уткнувшись лицом в его плечо. Шото закрыл глаза. Он чувствовал, как напряжение последних нескольких часов медленно отпускает его. Кацуки в безопасности. Кацуки рядом. Он не заметил, как уснул. Разбудило его прикосновение. Тёплые пальцы расстёгивали его брюки. Горячее дыхание обжигало кожу живота. Шото открыл глаза. Кацуки — всё ещё взъерошенный, всё ещё раскрасневшийся, но уже не дрожащий, не сломленный — устраивался между его ног. Его глаза в полумраке комнаты казались почти чёрными. — Кацуки... — Заткнись, — выдохнул тот, и в его голосе смешались смущение и отчаянная, почти агрессивная решимость. — Ты нужен мне, сейчас. Он наклонил голову и взял член Шото в рот. Мир на мгновение перестал существовать. Шото задохнулся, откидывая голову на подушку. Горячий, влажный рот Кацуки, его неумелые, но старательные движения, его тихие, вибрирующие стоны — всё это обрушилось на Шото как волна, сметая остатки контроля. Он запустил руку в пепельные волосы, не сжимая — просто касаясь, просто чувствуя их мягкость под пальцами. — Кацуки...боже.. Это длилось несколько минут — вечность и одно мгновение. Шото позволил себе наслаждаться, позволил себе раствориться в ощущениях, но потом мягко, осторожно отстранил Кацуки. Тот посмотрел на него снизу вверх — губы припухшие, глаза затуманенные, — и в этом взгляде было столько уязвимости, что у Шото сжалось сердце. — Иди сюда, — сказал он, притягивая Кацуки к себе. Он перевернул Кацуки на спину и навис над ним. Их лица были совсем близко, дыхание смешивалось, запахи сплетались в единый, неповторимый аромат — мороз и карамель, сандал и перец. — Ты уверен? — спросил Шото, заставляя себя задать этот вопрос. — Если это только из-за течки, если ты не хочешь... — Я хотел тебя с первой недели, идиот, — выдохнул Кацуки и, схватив его за ворот рубашки, притянул к себе для поцелуя. На этот раз всё было иначе. Не отчаянный, панический поцелуй в пустом кабинете. Медленный. Глубокий. Чувственный. Шото целовал его так, словно у них было всё время мира, словно за окном не существовало дождя, участка, незаконченных дел. Он изучал его губы, его вкус — сладкий, с привкусом соли от высохших слёз. Его руки скользили по телу Кацуки, стягивая футболку, затем боксёры, пока между ними не осталось ничего, кроме жара кожи. — Ты прекрасен, — прошептал Шото, и это была самая честная фраза в его жизни. — Ты даже не представляешь, насколько. Кацуки зажмурился, и по его щеке скатилась одинокая слеза. Не от боли. От переизбытка чувств. От того, что его — упрямого, взрывного, колючего Кацуки Бакуго — назвали прекрасным. От того, что Шото смотрел на него так, словно он был единственным человеком во вселенной. — Заткнись, — буркнул он, пряча лицо. — Ты меня смущаешь. — Знаю, — в голосе Шото послышалась тёплая, едва заметная улыбка. — Но я буду говорить это снова и снова, пока ты не привыкнешь. Он целовал его шею, плечи, грудь. Спускался ниже, оставляя дорожку из поцелуев на разгорячённой коже. Кацуки извивался под ним, цеплялся за его плечи, кусал губы, чтобы не стонать слишком громко. Его запах стал невыносимо густым. Когда Шото наконец вошёл в него — медленно, осторожно, давая привыкнуть, — Кацуки вскрикнул и вцепился в его спину. Но это был не крик боли. Это был крик облегчения. Наконец-то они вместе. Они двигались в унисон, находя общий ритм. Шото был нежен и внимателен — он ловил каждую реакцию, каждое изменение дыхания, каждый тихий стон. Он хотел, чтобы Кацуки было хорошо. Хотел, чтобы он чувствовал себя любимым. Потому что это было именно то, что Шото чувствовал. Любовь. Слово, которое он не произносил вслух уже много лет. Слово, которое сейчас пульсировало в каждой клетке его тела. — Шото... — выдохнул Кацуки, впервые назвав его по имени. — Пожалуйста... ещё... И Шото дал ему то, что он просил. Когда Кацуки достиг пика, он выгнулся дугой и закричал — громко, не сдерживаясь. Его тело содрогнулось, и этого оказалось достаточно, чтобы Шото последовал за ним. Он кончил, уткнувшись лицом в изгиб шеи Кацуки, вдыхая его запах, чувствуя его пульс под губами. — Я думал, ты не придёшь, — прошептал Кацуки спустя долгое время. — Когда я понял, что у меня течка... я сначала просто не поверил. Я принял подавители, думал — пройдёт, я дойду до участка, последний день, я должен... Но в метро стало плохо. Я вышел, хотел переждать, а потом... Не смог. Забился в тот закоулок и думал — всё. Конец. Никто не узнает, где я. Никто не придёт. — Я всегда приду, — сказал Шото. Кацуки поднял голову и посмотрел на него. Его глаза, всё ещё влажные, всматривались в лицо Шото с недоверчивой, осторожной надеждой. — Это что, признание? — Да. Кацуки фыркнул — всё ещё смущённо, всё ещё прячась за привычной бронёй, — но в его глазах блестели слёзы. — Ты невозможный человек, Тодороки. Холодный, как айсберг. — Знаю. — Ты всё ещё мой куратор, между прочим. Технически. До конца дня. Шото бросил взгляд на часы, стоящие на тумбочке. Маленькие стрелки показывали начало первого. — Уже заполночь, — сказал он. — Твоя практика официально закончилась примерно три часа назад. Кацуки моргнул. А потом рассмеялся — тихо, хрипло, но совершенно искренне. Первый смех за весь этот бесконечно длинный день.