Наш с тобой Эпилог

      Он ненавидел свечи.       Панталоне давно не чувствовал холода - Дотторе забрал у него и эту роскошь, когда вшивал в сосуды поддельное бессмертие. Но пламя Панталоне всё равно ненавидел. Потому что огонь так же неизбежно умирал.       Воск медленно стекал по тонкому подсвечнику, застывая белыми потёками, похожими на старые шрамы. Панталоне смотрел на них рассеянно, почти бессмысленно, и думал о том, что раньше Зандик обязательно бы заметил, как неровно горит фитиль. Подошёл бы ближе, нахмурился с тем раздражённым выражением, которое появлялось у него всякий раз, когда мир позволял себе быть несовершенным, и между делом поправил бы свечу длинными тонкими пальцами.       Но теперь свеча догорала как хотела.       Эта мысль не укладывалась в сознании. Она скреблась где-то под рёбрами тупо и медленно, как болезнь, которую невозможно вырезать. Панталоне пережил слишком многое, чтобы не понимать разницы между болью и пустотой. Боль всегда оставалась чем-то живым. Она пульсировала и жгла, а пустота была похожа на бесконечный тихий снег, засыпающий всё до такой степени, что однажды перестаёшь помнить, что находилось под ним изначально.       Он не хотел забывать. И наверное, именно это пугало сильнее всего.       Когда Дотторе впервые появился в его жизни, Панталоне ещё умел мёрзнуть. У него дрожали руки, когда он пытался подписывать документы; кровь после кашля оставалась на платках ржавыми пятнами; по ночам ломило кости так сильно, что сон становился роскошью. Он ненавидел собственное тело почти так же сильно, как ненавидел богов. Оно мешало ему жить с той настойчивостью, с какой мир вообще пытался вытолкнуть его обратно в нищету.       Дотторе смотрел на него тогда долго и внимательно, что Панталоне до сих пор помнил этот взгляд лучше, чем что либо еще. И было почти унизительно осознавать, насколько сильно хочется вновь увидеть этот взгляд.       Потом Панталоне долго убеждал себя, что причина проста. Люди тянутся к тем, кто спасает им жизнь. Особенно такие люди, как он, выросшие в вечной нехватке тепла, денег, заботы или права быть значимыми для кого-то. Он называл это благодарностью, зависимостью, чем угодно, лишь бы не признавать правду.       Конечно это чувство далеко не было нежным как в фильмах. Дотторе вообще не умел быть нежным. Он забывал есть, забывал спать, мог исчезнуть на несколько суток, запершись в лаборатории, а потом появиться так, будто времени не прошло вовсе. Но что бы ни случилось, он всегда возвращался к Панталоне.       Чаще всего он приходил под утро. Снег ещё не успевал растаять на его плечах; холодный воздух тянулся за ним по коридорам, заползал в кабинет вместе со скрипом двери и запахом мороза, навсегда въевшегося в кожу Зандика. Панталоне обычно даже не поднимал головы сразу, только едва заметно вздыхал, сам того не осознавая, потому что где-то глубоко внутри всё это время ждал. Ждал, как ждут возвращения человека, без которого дом слишком долго стоял пустым.       Забавным было и то, что Дотторе никогда не спрашивал разрешения войти. Просто проходил внутрь так, словно это место давно принадлежало ему не меньше, чем самому Панталоне. Снимал перчатки, небрежно бросал на стол какие-то бумаги, исписанные нервным, стремительным почерком, и тяжело опускался в кресло у камина.       В Фатуи Дотторе ненавидели слишком открыто. Иногда Панталоне казалось, что даже стены дворца смотрят на него настороженно. За его спиной шептались, имя произносили с плохо скрытым раздражением, а после особо громких экспериментов даже почти с отвращением. Остальные Предвестники терпели его ровно до тех пор, пока он оставался полезен.        И хуже всего было то, что сам Зандик давно к этому привык.       Каждый раз, когда после очередного собрания за спиной Дотторе снова оставались чужие шепотки, он только лениво усмехался, будто происходящее забавляло его не больше детской истерики. Но стоило им остаться наедине, как эта насмешка исчезала первой. Оседала где-то в уголках рта вместе с усталостью, которую Зандик скрывал всё хуже с каждым годом.        Панталоне всегда замечал. Он видел всё это и молчал, потому что понимал, что Зандик никогда бы не простил жалости. Он скорее позволил бы себе сгореть дотла, чем признать, что нуждается в ком-то. В том числе в Панталоне.       Неожиданно тишину нарушил скрип половиц за дверью, а через мгновение послышался чужой голос.       — Господин Панталоне? — голос слуги прозвучал неуверенно из-за двери. — Принести новые свечи?       — Да. И велите подать чай. — Ответил он просто, не отрывая взгляда от уже застывшего воска.       Когда наконец принесли свечи, Панталоне зажёг их сам. Фитиль занялся не сразу, зашипел, задымил, а потом вдруг вспыхнул ровно, так, как должен.       «Идеальных вещей не существует, — сказал Дотторе однажды, когда Панталоне застал его за странным занятием: он перебирал старые чертежи, многие из которых были испорчены временем, залиты воском, изорваны в клочья. — Но это не значит, что не стоит пытаться».       Панталоне тогда не понял, о чём он.       Чай принесли в единственной чашке - тонком фарфоре с золотым ободком, который Дотторе когда-то подарил ему с усмешкой: «Ты слишком любишь красивые вещи, Феофан. Это делает тебя уязвимым». Подарок был неловким и скорее насмешливым, но Панталоне так не выбросил чашку, сколько бы не грозился.       Огонь отражался в тёмных стёклах окон, превращая комнату в ловушку из воспоминаний. Панталоне сидел неподвижно, слушая, как за стенами дворца воет снежная буря, и впервые за много лет чувствовал себя по-настоящему уставшим.       Странно даже, но за всё это время он ни разу не позволил себе произнести вслух простую мысль: Дотторе мёртв.       И ни один клон, не смог заменить настоящего Зандика.       — Я так скучаю по тебе.