The Downward Spiral

На Тисовой улице наступают сумерки. Постепенно в окнах домов гаснет свет, а улицы уныло освещаются фонарными столбами. Одним словом – умиротворение. Резко тишину улицы нарушает серия громких хлопков. Из ниоткуда на улице материализуется группа людей. Во главе этой толпы странный мужчина : оюну его ногу от колена заменяет деревянный протез, так же протезом заменен его глаз. Глаза невольно цепляются еще за яркую молодую девушку и стоящего рядом мужчину, чье лицо все исперещлено глубокими шрамами. Вскоре эта группа волшебников вваливается в дом Дурслей с палочками наперевес. Они шепчут заклинания, суетятся – строят из себя долгожданных спасителей, одним словом. Гарри стоит на верхней площадке лестницы Дурслей, в самой густой тьме. Лишь его зеленые глаза поблескивают без толики интереса. В это время внизу, в прихожей, Орден Феникса устраивает суету. Слышен грохот перевернутой подставки для зонтов. Резкий, пронизанный паникой, шепот Тонкс. Сухой, грубый кашель Ремуса. Тихие шаги Грюма. Они перешептываются о безопасности, о маглах, о планах эвакуации. Ах, проверяют палочками углы, надо же. Они чувствуют себя героями, что проводят секретную спецоперацию. Гарри смотрит на них сверху вниз. Его лицо не выражает ни крупицы облегчения или радости. Только полное безразличие. Шрам на его лбу покрыт, стянут сухой коркой из запекшейся крови. Под глазами залегли глубокие, почти угольно-черные тени. Одежда дадли свисает с него как саван. Внутри него лениво и грязно начинает стучать тяжелый, зацикленный бит "Piggy". Шаг за шагом, он начинает спускаться. Молча. Беззвучно, словно призрак. Каждая ступенька отзывается тупой, сковывающей болью в теле. Его лицо остается неподвижным, застывшим, остается маской. Когда его нога всрает на последнюю ступеньку, то резко развернувшийся Люпин, словно почуяв его, радостно восклицает: —Гарри! Наконец-то мы тебя нашли,– в его голосе ощущается неподдельное облегчение. Несмотря на это, его блеснувшие во тьме янтарем глаза продолжают настороженно следить за каждым движением.– Слава Мерлину, ты цел. Гарри молчит. Он проходит мимо них к вешалке, берет свою куртку, что все еще отдает кислятиной, и натягивает ее на себя. Все его движения медленные, механические. —Поттер, живей, у нас мало времени, –хрипит или сипит Грюм, вращая волшебным глазом. Интересно, какие бы звуки он издавал с перерезанным горлом?..– На улице чисто, но малейшее промедление... Гарри поворачивает на него голову. Короткий, ледяной, пустой взгляд изподлобья прямо в лицо старому мракоборцу. Он заставляет его покрыться потом. Это не взгляд подростка. Дети не умеют так смотреть, нет. Этот взгляд больше подходит осужденному преступнику. В нем нет страха, нет уважения к старшим, нет вообще ничего живого. Только глухое, бездонное безразличие. —Пошли,– тихо говорит Гарри. Его голос звучит хрипло и низко. Непривычно. Словно он не разговаривал несколько недель. В тишине, никто не смеет проивнести и слова, они выходят на темную Тисовую улицу. Взрослые маги окружают его кольцом, достают метлы, что-то проверяют, но для Гарри весь мир уже стал картонным. Он садится на метлу и взмывает в ночное небо. Холодный воздух бьет в разбитое лицо, но он не ощущает холода. Мысли мешаются, пустота наполняет все его сознание. Он летит за ними, но мысленно уже бесконечно далеко от этой "спасательной операции". Метла режет плотные, душные тучи, а впереди, в серой дымке уже проступают очертания площади Гриммо. Грюм то и дело бросает на него подозрительные взгляды своего вращающегося искусственного глаза, а Люпин летит чуть ближе, чем нужно – контролирует. Они думают, что защищают его. Они думают, что он напуган. Они ошибаются. Когда они приземляются на грязный асфальт между домами 11 и 13, Грюм резко толкает его в плечо: —Быстрее, Поттер. Внутрь. Гарри не оборачивается, нет. Он делает шаг вперед, и старые, покрытые копотью стены площади Гриммо, 12 со скрежетом раздвигаются, являя скрытую дверь. Изнутри все пахнет сыростью, столетней пытью, и застоявшейся, гнилой магией. Какая удача, это место идеально сочетается с тем, что осталось внутри Гарри. Этот дом – склеп, а он согласен быть живым мертвецом в нем. После того, как вторая нога встает на пол внутри дома, тяжелая дубрвая дверь захлопывается с глухим, окончательным стуком. Наверху, на площадке второго этажа раздаются поспешные шаги. Дверь распахивается, и по старой скрипущей лестнице, едва не сбив подставку под зонты из лапы тролля, скатывается Гермиона. Ее волосы еще более спутанные, чем обычно. За ней, едва поспевая, бежит Рон. На их лицах – смесь паники, вины и неестественного, вымученного облегчения. Эти привычные лица вызывают лишь очередную волну раздражения. —Гарри!– Гермиона подлетает к нему, вытянув руки для объятий, но в следущую секунду кидается ему на шею. Отпустив его она отстраняктся и замирает в полушаге. Гарри стоит неподвижно. На нем все те же безразмерные, серые обноски Дадли, в которых он валялся на пустой площадке. Лицо бледное, осунувшееся, под глазами залегли глухие, черные тени, а разбитая губа запеклась неровной черной коркой и потемнела местами. Но страшнее всего глаза – пустые, ледяные , без единой искры, рефлекса прежнего тепла. Внутри его черепа продолжает, заглушая голоса вокруг, монотонно, грязно и тяжело бить зацикленный индустриальный бит "Piggy". Бах. Бах. Бах... —Гарри, боже мой, что с тобой?..– шепчет Гермионп, медленно опуская руки. Она испуганно всматривается в его шрам, который до сих пор багровеет воспаленной ломанной полосой. —Мы так хотели написать тебе, правда!– тут же начинает тараторить Рон, подходя ближе и нервно заглядывая Гарри в лицо.– Дамблдор взял с нас обеты! Он сказал, что это ради твоей безопасности, что совы Министерства могут перехватить письма... Мы сидели здесь как на иголках, Гарри! Мы каждое утро хватали "Пророк", мы умоляли Сириуса что-то сделать!.. Их голоса, словно поросячий визг, бьют по по воспаленному слуху после продолжительной тишины. Разум постепенно затепливает глухое, тупое раздражение. Оно накатывает волнами и перерастает в удушливую, горячую злость. Гарри смотрит на них, и эта злость режет его изнутри, потому что под ней прячется чистая, неразбавленная боль. Безразличие хорошо защищает от невыносимой обиды. Рон и Гермиона стоят перед ним, такие правильные, послушные... Они сыты. От них так и разит домашним уютом, чистым мылом, безопасностью... Они сидели в этом огромном, защищенном доме, пили чай и обсуждали его безопасность, пока его ломали через колено в Литтл-Уинкинге, пока он был грушей для битья кузена, способом снять раздражение для дяди, рабом для тети... Они оправдываются. Но хуже то, как они это делают. Они прикрываются Дамблдором, словно щитом. Директор то, директор это... Кислый привкус уже начал ощущаться на языке. Те, кого он называл лучшими друзьями, самыми близкими людьми, выбрали верность старику и его инструкциям, а не Гарри. Они оставили его одного гнить в чуулане просто потому, что им так велели. С этим осознанием ломается то езинственное, то последнее, за что он цеплялся на той кровати в "Дырявом котле" – вера в то, что его друзья на его стороне. Оказывается, нет. Они на стороне " Высшего блага". Мысли прерываются с появлением из темноты коридора Сириуса. На его лице – виноватая, горькая улыбка. Он выглядит уставшим, неопрятным, от него разит дешевым огневиски за километр. Он делает шаг вперед, раскидывая руки для объятий в стороны: — Извини, что не мог приехать сам. Дамблдор настоял, чтобы я не покидал дом, министерство рыщет повсюду, а Ордену нельзя раскрываться... Взгляд Гарри переводится на Сириуса, и накопившаяся злость внутри закипает с новой силой, смешиваясь с горьким разочарованием. Тот самый Сириус, что ворвался в Визжащую хижину. Бунтарь, что смог сбежать из Азкабана... Человек, что обещал стать ему семьей. Он теперь стоит тут, стоит и прячет глаза, покорно повторяя те же слова :"Дамблдор настоял". Гарри сражает понимание того, что Сириус тоже сдался. Его крестный превратился в послушного, сломленного пса, который будер сидеть в четырех стенах на коротком поводке директора молча наблюдая за тем, как его крестника вбивают в линолеум. Словно в последний раз, болььвнутри Гарри вспыхивает ослепительно остро, а затем начинает стремительно остывать, превращаясь в тяжелый, монолитный лед. Если даже Сириус выбрал подчинение, значит, защищать Гарри больше некому. Он один. Спасать его никто не собирается. Все те, кто были ему дороги, оставили его. Сириус делает еще один шаг, протягивая руку, чтобы положить её Гарри на плечо: —Ты, должно быть, голоден? Молли как раз приготовила ужин... Гарри делает едва видимое, резкое движение назад, избегая прикосновения. Рука Сириуса застывает в воздухе. Злость внутри постепенно утихает, оставляя после себя лишь выжженное, холодное пространство. В прихожей наступает мертвая, душная тишина. Все смотрят на мальчика, которого только что "спасли", и пугаются того, что видят в его глазах. —Я хочу спать,– тихо говорит Гарри. Его голос звучит непривычно низко и сухо. Он смотрит не на Сириуса, не на кого либо еще, а куда-то в темную глубину коридора. —Но Гарри, нем нужно поговорить, Дамблдор просил...–пытается сделать шаг вслед за ним Гермиона, и в ее голосы слышны слезы. Гарри даже не оборачивается. Он просто идет к лестнице, волоча за собой тяжелый чемодан. Каждая ступенька отзывается тупой болью в, вероятно сломанных, ребрах, но он заставляет свою спину оставаться прямой. —Не надо. Оставьте меня в покое. Он поднимается на второй этаж, находит первую пустую комнату на своем пути с дубовой дверью, заходит внутрь и с силой толкает деревянную створку. Металлическая щеколда опускается на место с тяжелым, лязгающим звуком. Отрезано. Гарри швыряет вещи на пол, доходит до кровати и падает на нее прямо в обуви и куртке. В комнате темно и пахнет плесенью. Замечательно. За дверью все еще слышно их встревоженные, приглушенные голоса, но эта стена теперь навсегда между ними. Боль все еще существует на задворках его сознания, но это не выдавит из него слез. Больше нет. Это станет его ключом к свободе. К становлению тем, кем он никогда не мог позволить себе быть. Никто его больше не обидит.