Мы точно только друзья?

Утро.

Это слово должно было означать что-то светлое, начало нового дня, но для меня оно стало синонимом тяжелого возвращения в реальность. Я ОПЯТЬ просыпаюсь. Это «опять» было похоже на приговор. Вязкий туман в голове рассеивался медленно, нехотя, оставляя после себя лишь сухость и ощущение чужеродности собственного тела. Пить хочется... Это желание было настолько острым, что перекрывало даже тупую боль в руке, где капельница уже начала раздражать вену.

Голос из прошлого, обрывок фразы медсестры, которая дежурила ночью, всплыл в памяти. Что-то о том, чтобы звать, если станет плохо. Или если я захочу пить? Я не мог вспомнить точно. Все события вчерашнего дня и минувшей ночи смешались в один бесформенный ком. Я знал только, что лежу в реанимации, и это знание почему-то успокаивало меня больше, чем любая другая мысль. Здесь, за этими стенами, снаружи, остался Краткий, и, возможно, все те проблемы, что привели меня сюда. Но здесь, в стерильной тишине палаты, время текло иначе. Я попытался позвать. Голос отказал мне, превратившись в жалкий хрип. Тогда я собрал все силы, сфокусировался на двери и выдавил из себя едва слышно: «Подойдите, пожалуйста!» В голове пульсировала одна глупая, но навязчивая мысль: я ведь даже не знаю ее имени. Как я могу звать человека по имени, если не знаю его? Надо будет спросить, но потом, когда придет ясность. Ответ пришел мгновенно. Дверь бесшумно открылась, и на пороге возникла она. Я сразу же узнал этот рыжий отблеск волос, который на фоне белых стен казался языком пламени. Это была та же самая медсестра, что ставила мне капельницу вчера. Я заметил, что в руках она держала небольшой поднос, на котором стояла тарелка с чем-то горячим и бутылка с какой-то странной, непонятной жижей. Ее консистенция и сероватый цвет вызывали любопытство, смешанное с легким отвращением. Но запах еды перебил все, и мой желудок предательски заурчал. — Что случилось? — спросила она, поставив поднос на прикроватную тумбочку. Ее голос был мягким и внимательным, без той профессиональной холодности, к которой я привык за время, проведенное в больницах. — У вас что-то болит? Ее глаза, светло-зеленые с золотистыми крапинками, смотрели на меня с искренней заботой. Мне стало немного стыдно, что я потревожил ее по такой пустяковой причине. Но, блин, реальность была такова, что я чувствовал себя разбитым. Ну вообще у меня болела рука от капельницы. И это была не просто боль, а ноющее, тянущее ощущение, будто игла впилась в нерв. Я медленно кивнул, боясь говорить, чтобы снова не сорвать голос. Она тут же подошла ближе, ее пальцы, теплые и уверенные, коснулись моей руки, проверяя катетер. Я зажмурился, ожидая неприятных ощущений, но вместо этого она лишь тихонько вздохнула и улыбнулась. В этой улыбке было что-то материнское, успокаивающее, и от этого внутри меня разлилось странное тепло. — У вас, наверное, слабые вены... — проговорила она задумчиво, скорее себе, чем мне. — Давайте я вам поменяю иглу. Эта уже, кажется, начала раздражать кожу. Будет больно, но только одну секунду. Я внутренне сжался. Как же я ненавидел этот момент. Я вообще очень сильно боюсь уколов и крови и всего, что с ними связано. Это было похоже на детский страх, который не прошел с годами, а лишь укоренился где-то глубоко в подсознании. Каждый раз, когда я видел блеск металлической иглы, у меня перехватывало дыхание. Я знал, что сейчас нужно быть храбрым, что это просто необходимая процедура, но тело отказывалось подчиняться разуму. Я отвернулся, уткнувшись взглядом в стену с нарисованным на ней унылым пейзажем. Я закрыл глаза, чувствуя, как прохладный спирт коснулся кожи, а затем — резкий, но короткий укол. На этот раз все было иначе. Боль не была острой или раздирающей. Она была почти нежной, словно она делала все возможное, чтобы я ничего не почувствовал. Я повернулся обратно, когда она уже закрепляла новый катетер пластырем. Я посмотрел на нее и слабо улыбнулся, чувствуя, как внутри нарастает какая-то странная благодарность. Она убрала использованную иглу в лоток и села рядом со мной на стул, который стоял у кровати. Ее руки снова оказались заняты, но теперь в них была ложка, которой она помешивала кашу в тарелке. Я смотрел на ее рыжие локоны, выбивающиеся из-под медицинской шапочки, и думал о том, как же неловко чувствовать себя настолько беспомощным. Надо ей хотя бы придумать кличку, чтобы называть ее так. Это будет наш маленький секрет. Все же любят, когда к ним обращаются не по должности, а по-человечески? Я тихо сказал, боясь спугнуть эту внезапную атмосферу уюта, которую она создала: — Я же могу просто называть вас «медсестра»? Ээ... Она на мгновение замерла, затем ее глаза озорно блеснули — О да, если вам так будет удобнее! — ответила она, и в голосе послышались веселые нотки. — А сейчас просто ешьте. Вам нужно набираться сил, не спорьте. Она поднесла ложку к моим губам, и я, смущаясь, открыл рот. Она меня кормила с ложечки, как маленького, хотя я был в состоянии держать ложку сам. Но в этом жесте было столько заботы, столько тепла, что я не посмел отказаться. Я просто наслаждался моментом. Никогда я не чувствовал такой заботы, тем более в больницах. Здесь я привык быть просто цифрой в карте, очередным пациентом на койке. А она сидела рядом, терпеливо кормила меня какой-то кашей, которая на удивление была вкусной — с легким сливочным привкусом, который я запомню надолго. Я поднял глаза и встретился с ней взглядом. Ее глаза, устремленные на меня, были полны участия и какой-то тихой радости. Сердце мое пропустило удар. Оно остановилось на долю секунды, а затем забилось с удвоенной силой. Я смотрел на нее с таким удивлением и интересом, что аж начал краснеть. Что со мной происходит? Я в реанимации, я едва стою на ногах, а я чувствую, как от ее присутствия у меня внутри распускается какой-то невиданный цветок. Девушка, заметив мою краску, улыбнулась шире и, отложив пустую тарелку, прислонила прохладную ладонь к моему лбу. Ее прикосновение обожгло меня, как электрический разряд. — Вы весь красный, не чувствуете жар? — спросила она с легкой тревогой. О, жар у меня должен быть от другого, но точно не от температуры. Внутри меня бушевал пожар, который не имел никакого отношения к градуснику. Я покачал головой, смотря, как она убирает уже пустую тарелку на поднос. Затем ее взгляд упал на бутылку с той самой серой жидкостью. Как я понял, это была вода с растворённой таблеткой — какое-то лекарство, которое мне нужно было принять. Она открыла бутылочку и, протянув ее мне, взяла мою руку, уже намекая, что я могу и сам попить. Я взял бутылку, чувствуя тепло ее пальцев, и сделал большой глоток. Жидкость оказалась странной — горьковатой и вязкой, но я не обратил на это внимания. Глоток, потом еще и еще. Мне было важно показать, что я могу справиться сам. Я убрал бутылку, тщательно закрыл ее крышкой и отдал обратно медсестре. Наши пальцы на мгновение соприкоснулись, и я вздрогнул, но постарался этого не показать. Она взяла поднос с посудой и собралась уходить. Внезапно наступила тишина, которую нужно было чем-то заполнить. Я чувствовал, как она смотрит на меня, ожидая, что я скажу что-то еще. — Вам принести что-то? — спросила она, остановившись у двери. — Воду, книгу? Я хотел сказать «да, принесите», чтобы она осталась, чтобы еще хоть на минуту продлить этот момент нашей близости. Мне хотелось спросить ее имя, узнать все о ней, о том, как она оказалась здесь, в этой реанимации. Но слова застряли в горле. Я не мог злоупотреблять ее добротой. Она ведь работает, у нее, наверное, куча других пациентов, которым нужна помощь больше, чем мне. И я выдавил из себя: — Спасибо, не нужно... Она кивнула, улыбнулась мне напоследок той самой лучезарной улыбкой, от которой у меня перехватило дыхание, и вышла. Дверь за ней закрылась, и я снова остался один в белой тишине палаты. Я лежал, уставившись в потолок, и думал о том, что только что произошло. Это было невероятно. Она была не просто медсестрой, она была какой-то... феей. Славная девушка, и, кажется, я влюбился, даже не зная имени. Что за ирония судьбы? Все свое время я проводил в компании Краткого, погруженный в свои проблемы, а тут, в самом сердце больничной рутины, я встретил кого-то, кто заставил мое сердце биться быстрее. В реанимации было куда лучше, чем в том доме с Кратким. Здесь, в этой стерильной палате, воздух казался чище, а ночь проходила спокойнее, без тревожных снов и чувства опасности. Я закрыл глаза и позволил себе улыбнуться. Мне нужно было поправиться. И теперь у меня появилась для этого самая важная причина. Я должен узнать, как ее зовут. И как только я встану с этой кровати, я сделаю все, чтобы завоевать ее сердце. Ведь каждый новый день — это шанс начать жизнь заново. И, возможно, этот шанс уже пришел ко мне в виде рыжеволосой медсестры с добрыми глазами.