Исправленному верить

Люди делятся на праведников, которые считают себя грешниками, и грешников, которые считают себя праведниками.

Блейз Паскаль

Стол Азирафель выбрал сам. В стандартной форме заявки на необходимое оборудование, выданной ему незнакомым апатичным ангелом какого-то низшего ранга, предлагалось поставить галочку у желаемого типа поверхности: «прозрачная», «матовая», «светоносная» или «иерархически уместная». Азирафель, некоторое время помедитировав в задумчивости над последним пунктом, так и не смог предположить, что именно он означает, чуть пожал плечами и чудом добавил строчку «иное», после чего аккуратно вписал в нее: «деревянная». В конце концов, должность Верховного Архангела должна была давать какие-то преимущества! Ему вполне хватило и того, что по настоянию Метатрона он был вынужден отказаться от привычного уютного костюма («Ты ведь не хочешь, чтобы подчиненные воспринимали тебя как туземца, Азирафель?») и переодеться в серый, цветом и приглушенным блеском неприятно напоминавший доспехи. Так что рабочее место он был намерен обустроить в полном соответствии со своими представлениями об удобстве и продуктивности. К тому моменту, как он вернулся из хозяйственного отдела к себе в кабинет, стол уже был там. Белый. Строго говоря, исполнители, кто бы ни создавал этот эфирный предмет мебели, следовали инструкции: столешница в самом деле была деревянной, — а то, что на Земле никогда не существовало растений, древесина которых была бы белоснежной сама по себе, без каких-либо красок или обработки химическими веществами, вряд ли приходило им в голову. Азирафель вздохнул и провел рукой по совершенно гладкой, без единой живой бороздки, поверхности: что ж, не все сразу. Понемногу, небольшими шажками он добьется своего. Изменит систему. Заставит ангелов по-другому взглянуть на созданный Богом мир — конечно, после того, как сам поговорит с Богом, лично, один на один, — и вот тогда Кроули… Стоп. Он тряхнул головой. Кроули здесь был совершенно ни при чем. То есть Азирафель, разумеется, не был настолько глуп — во всяком случае, очень хотел надеяться на то, что не был, — чтобы отрицать, что Кроули имел отношение примерно к шести последним тысячам лет его бытия (до того момента время существовало как теоретическая концепция, но не применялось на практике, и потому подсчитать, сколько именно лет прошло с момента их первой встречи, не представлялось возможным). Начать хотя бы с того, что именно в результате его небольшой провокации люди покинули Эдем, а значит, Азирафелю пришлось отдать им для защиты свой меч и впервые солгать — ну хорошо, впервые умолчать о правде в ответ на прямой вопрос Господа. И это положило начало всем полуправдам, всем не всегда таким уж необходимым чудесам, всем приступам сомнительной лояльности и даже порой открытому непослушанию, которое сам ангел старался по возможности замечать пореже. А еще — некоторым особенно удачным обедам, прекрасной музыке (хотя у него и были некоторые вопросы ко всему, что младше Шостаковича), разговорам, некоторые из которых длились столетия, великому множеству книг и тому, что первая версия Апокалипсиса так и не случилась. Азирафель не винил Кроули в произошедшем, совсем нет — существовал немалый шанс, что если бы не он, человечество до сих пор обитало бы в Эдемском саду, а сам нынешний Верховный Архангел сейчас все еще торчал бы на Восточной его стене, что, честно говоря, было малоинтересным занятием (за прошедший с момента Творения и до Изгнания десяток дней он успел досконально изучить окрестный пейзаж и не представлял, чем сумел бы себя развлечь на протяжении тысячелетий). И все же он прекрасно сознавал, что без присутствия Кроули на Земле — то едва ощутимого, то очень близкого и даже, можно сказать, настойчивого — события в его существовании развивались бы совсем иначе. Но к тому, что сейчас происходило на Небесах, Кроули отношения не имел. Демон сам сделал этот выбор, и отныне Азирафель намеревался действовать без его помощи, без необходимости согласовывать с ним свои действия и без… — ангел медленно выдохнул, сжал и разжал кулаки, выпрямился и одернул холодный даже на ощупь серый жилет, — без самого Кроули. Он опустился на полупрозрачный стул, ничем не напоминавший его удобное земное кресло, выдвинул ящик стола — тот поддался легко и бесшумно, и Азирафелю отчего-то пришли на ум детские синтезаторы, звук которых не менялся вне зависимости от того, с какой силой нажимаешь на клавиши, — вытащил оттуда и положил перед собой стопку белоснежной бумаги. — Что ж, — вслух проговорил он, стараясь не ежиться от того, как слова мгновенно глохли в просторном с виду помещении, будто сам воздух отказывался звучать, — Пора приступить к работе. К настоящей, необходимой, самой важной работе, ради которой Азирафель сумел собраться, переступить через себя и собственные желания и оставить внизу… все, что следовало оставить. Временно. Конечно же, временно. Будь его воля, он бы вовсе не покидал Земли — Рай давно и крепко стал ему чужим, и каждая вынужденная отлучка в эти стерильные белые просторы словно бы выжигала что-то у него изнутри, выхолащивала, оставляя пустым и будто бы уменьшившимся в размерах — хотя любимый жилет, с годами все туже натягивавшийся на талии, и доказывал, что это не так. Но если Азирафель что-то и вынес из многочисленных книг по конспирологии, заполонивших рынок в последнее столетие, так это понимание, что снаружи систему можно только разрушить — или погибнуть, пытаясь это сделать. Нельзя убедить Небеса полюбить Землю, если сам остаешься внизу, среди бумажной пыли, чайных чашек, клетчатых пледов и позабытых одним знакомым демоном темных очков, то и дело встречающихся в самых неожиданных местах в магазине, — изменить их отношение получится только изнутри. И раз уж ему предоставился такой невероятный шанс, он не собирался его упускать. Азирафель взял изящную белую ручку с золотистым пером и решительно придвинул к себе бумажную стопку. — Начнем с малого, — ободряюще сказал он сам себе, выводя единицу. С малого, как выяснилось, начинать было трудно. Во-первых, в Раю не существовало такого понятия в удобном земном смысле. Все здесь либо относилось к Непостижимому плану, и тогда не подлежало обсуждению и, тем более, изменению, либо не относилось, и потому не требовало внимания вовсе. Между утвержденным сценарием Страшного суда и нехваткой писчих принадлежностей зияла административная пропасть, и Азирафель, в первые дни пытавшийся преодолеть ее исключительно силой вежливой настойчивости, довольно быстро вспомнил, почему рассмотрение даже самого малозначительного вопроса занимало порой не одно десятилетие. Во-вторых, ему как Верховному Архангелу был положен секретарь. По неведомой ему причине Метатрон назначил на эту должность Саракаил, и не сказать, что кто-нибудь из них был от такого тесного сотрудничества в восторге, хотя Азирафель украдкой и выдохнул с облегчением, узнав, что ему не придется постоянно контактировать с Михаил или Сандальфоном. Саракаил были совершенно неуловимы, когда ему требовалась помощь или информация, и мгновенно появлялись буквально ниоткуда, как только он намеревался сделать что-нибудь самостоятельно. Азирафель подумывал о том, чтобы обязать их установить на коляску бубенчик, чтобы не вздрагивать каждый раз, обнаружив их присутствие там, где еще секунду назад была только пустота. — Я бы хотел пройтись по отделам, познакомиться с руководителями, — бодро сказал он в первое же утро, поднимаясь из-за стола навстречу секретарю. — Разумеется, — чопорно ответили Саракаил, сжимавшие в руках какую-то полупрозрачную папку — впоследствии оказалось, что они с ней не расстаются вовсе. Казалось, они были созданы неразлучными и вместе же канут в небытие, когда придет время (Азирафель надеялся, что этот момент случится как можно позже). — По каким именно? — По всем! Папка едва заметно дрогнула. — По всем? — Это кажется неплохой идеей, разве нет? Со многими из них я не виделся с… — он неловко усмехнулся, — …полагаю, с сотворения Земли. А с некоторыми не знаком вовсе. Не думаю, что работать, не представляя, кто твои подчиненные, — удачная мысль. Саракаил моргнули. Ангелы вне физических тел, как правило, моргали редко — в этом не было необходимости. У Саракаил это выходило особенно выразительно: как будто на мгновение между ними и миром опускалась тонкая, но непробиваемая служебная шторка. — Верховный Архангел, — произнесли они наконец, — управляет не отделами. — А чем же? — растерялся Азирафель. — Положением дел. Он подождал продолжения, но его не последовало. — Положением дел, — медленно повторил он, просто чтобы что-то сказать. — Именно. — Каких дел? — Текущих. Азирафель улыбнулся. Он уже успел заново обнаружить, что в Раю улыбка, достаточно мягкая и достаточно настойчивая, производила почти тот же эффект, что на Земле — внезапно выдернутый из-за пазухи пистолет. Не то чтобы он собирался злоупотреблять, но инструмент был крайне полезный. — В таком случае, дорогие, я хотел бы ознакомиться с текущим положением текущих дел во всех отделах. Саракаил посмотрели на него так, будто он только что предложил переставить созвездия по алфавиту или, скажем, ввести на Небесах традицию ежедневного пятичасового чаепития. Но в следующий миг развернули коляску к выходу из кабинета, и Азирафель счел это приглашением. К концу третьего дня он ознакомился с четырьмя отделами из, как выяснилось, неопределенного количества. Пришлось озвучить срочную необходимость создания еще одного — для их подсчета и вообще составления внятной схемы иерархии. К его немалому удивлению, Саракаил не стали возражать. Напротив, они выслушали предложение с таким сосредоточенным вниманием, будто Азирафель наконец произнес что-то действительно разумное, и немедленно внесли в свою полупрозрачную папку несколько пометок. Когда он попросил показать ему записи, выяснилось, что первая касалась необходимости назначить ответственного за предварительное определение критериев подсчета отделов. Другая — возможного пересмотра статуса тех структур, которые могли оказаться не отделами, а направлениями, подразделениями, временными рабочими группами или просто местами, где по какой-то причине регулярно собирались ангелы «количеством более одной эфирной сущности». — Давайте пока считать отделом все, у чего есть дверь, — предложил Азирафель после недолгого молчания. Саракаил подняли на него глаза. — Дверь есть только у вашего кабинета. Азирафель моргнул. Кажется, он начинал вспоминать, как и почему это действовало на метафизическом уровне. — Простите? — В Раю нет необходимости в дверях, — пояснили Саракаил. — Дверь предполагает отделение внутреннего от внешнего, а также возможность ограниченного доступа. До вашего назначения подобная мера не применялась. Азирафель невольно обернулся на собственную дверь — прозрачную, без ручки, висевшую на чем-то, весьма условно напоминающем петли, но все же именно дверь. Еще минуту назад она казалась ему совершенно естественным явлением. Как выяснилось, только ему. — Значит, — негромко проговорил он, — мой кабинет — единственное место в Раю, которое можно открыть? — И единственное, которое можно не открывать, — уточнили Саракаил. Некоторое время Азирафель молчал. — Что ж, — наконец произнес он, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно. — Тогда давайте пока считать отделом всякое… устойчивое скопление ангелов, занятых одним и тем же делом. Саракаил подняли на него глаза. — Какое скопление следует считать устойчивым? Азирафель раздраженно сцепил пальцы в замок. В самом деле, неужели ему придется разъяснять каждую мелочь! Он мог себе представить, как посмеется Кроули, когда… Нет. Нет, не сейчас. Он шумно выдохнул и ответил чуть резче, чем намеревался: — То, которое способно объяснить, чем оно занимается! — Следует уточнить, — ровным тоном произнесли секретарь, — достаточно ли, чтобы скопление ангелов объяснило свою деятельность самим себе, или оно должно суметь объяснить ее внешнему наблюдателю. — Внешнему наблюдателю, — сказал Азирафель. — И желательно так, чтобы наблюдатель не захотел немедленно лечь на пол и отказаться от дальнейшего участия в собственном существовании. Саракаил сделали пометку в неизменной папке. — А если этого не происходит? — Тогда, возможно, это не отдел, а недоразумение. Они на мгновение задумались. — В Раю значительная часть структуры может оказаться недоразумением. Азирафель посмотрел на них с живым интересом. — Вы сами это сказали. — Я описываю возможное следствие выбранного критерия, — сухо ответили Саракаил. — Это существенно сократит количество отделов. — Вот видите, — сказал Азирафель с неожиданным облегчением. — Мы уже продвигаемся. Саракаил не улыбнулись, но что-то в их лице едва заметно изменилось: не одобрение, конечно, и уж точно не веселье, но, возможно, признание удачно найденного рабочего инструмента. Отдел благовременных предзнаменований, к счастью, сумел объяснить свою деятельность почти сразу: он сверял появление радуг, камешков с дырочками, младенческих улыбок, необычных облаков, внезапно найденных белых перьев и особенно выразительных солнечных лучей с утвержденным перечнем допустимых намеков, чтобы определить, является ли значимое явление достаточно значимым для включения в перечень (на этом моменте Азирафель слегка запутался, но уточнения счел неуважительными и потому промолчал). Отдел надлежаще торжественных хоров объяснялся хуже. Ангелы стояли в несколько рядов и с выражением высокой готовности на вдохновенных лицах исполняли один и тот же безупречный аккорд, который должен был прозвучать в надлежащий момент, хотя сам момент пока не был доведен до сведения исполнителей. Саракаил на вопрос о существовании отдела определения надлежащих моментов ответили, что тот существует предположительно, поскольку отдел торжественных хоров никогда с ним не связывался, а полного списка отделов до сих пор никто не составлял. — Нам необходим отдел табличек, — пробормотал почти про себя Азирафель. — Это хоть немного упростило бы возможность ориентироваться. К его несказанному удивлению, такой уже существовал. И даже мог подробно объяснить, почему таблички в Раю не нужны. (Азирафель буквально слышал знакомый хрипловатый смешок за левым плечом). — Табличка фиксирует название, — сказал отвечавший за это направление ангел. — Название фиксирует функцию, функция фиксирует границу. Для слуг Господних нет границ. — Но это облегчает поиск, — твердо заметил Азирафель. — Кроме того, — внезапно вмешались Саракаил, — отсутствие обозначений повышает зависимость младших чинов от устных распоряжений старших. Ангел повернулся к ним. — Это обеспечивает иерархическую устойчивость. — И снижает скорость исполнения поручений, — сказали Саракаил. — Особенно если младший чин не понимает, куда именно его направили, но не имеет права уточнить, поскольку уточнение может быть истолковано как сомнение в полноте распоряжения. Азирафель посмотрел на них с почти неприличной благодарностью. Саракаил говорили ровно, сухо, без всякой видимой симпатии к табличкам, младшим чинам или самому Азирафелю, но их довод был точен. Не добр — именно точен. Возможно, подумалось ему, в нынешнем Раю именно точность была ближе всего к доброте. Мысль вышла безрадостной, но в ней чувствовалось направление для работы, и это давало ему пусть и слабенькую, но надежду. К концу первой недели таблички возникли на тех местах, где могли бы быть двери, в том числе на отделе определения надлежащих моментов — как выяснилось, работавшем совсем рядом с хоровым. «Поздравляю, ангел, — саркастически прозвучало у Азирафеля непосредственно внутри головы. — Мироздание, несомненно, спасено». Азирафель стиснул зубы и следующим шагом установил ящик для предложений. Идея, что ангелы низших чинов могут что-либо предлагать, вызвала у нескольких старших почти благочестивый ужас. Михаил с присущей ей прямотой поинтересовалась, не будет ли это означать, что существующее положение дел допускает улучшение. Уриил заметили, что если предложение окажется хорошим, это поставит под вопрос, почему оно не было внесено раньше, а если плохим, то зачем его вообще принимать. Азирафель, к концу второй недели начавший вспоминать, кем и зачем был изобретен канцелярит, и с энтузиазмом включившийся в игру «запутай ближнего своего так же, как он пытается запутать тебя», беспечно ответил, что хотел бы увидеть срез мнений младших сотрудников и определить общие настроения во вверенном ему ведомстве. Затем щелкнул пальцами и любовно смахнул с ящика, появившегося у его двери, несуществующую пылинку. Первые три дня ящик оставался пустым. На четвертый в нем обнаружился идеально ровный лист без единого знака — Азирафель долго рассматривал его, аккуратно держа двумя пальцами за уголок, но так и не смог интерпретировать однозначно: то ли кто-то так и не решился написать то, о чем думал, то ли это было предложение о тишине, то ли неумелый саботаж. Впрочем, его устраивали все варианты, поскольку каждый из них в любом случае означал внутреннее движение, которого в Раю не наблюдалось уже несколько тысяч лет. Спустя еще несколько дней он обнаружил первое настоящее предложение: «Возможно, если отделы будут иметь названия, будет легче понять, куда идти, когда не знаешь, куда тебя послали». — Вот видите, — сказал Азирафель, показывая записку Саракаил. — Уже есть результат. — Это предложение о табличках, которые уже введены. — Значит, мы движемся в верном направлении, — твердо сказал он, рассудив, что хронологические проблемы и накладки с причинно-следственными связями со временем рассосутся сами собой. На третьей неделе он распорядился установить доску для записи поощрений. Идея пришла ему в голову после собрания с младшими ангелами, где один из них доложил о своевременном внесении трехсот с лишним правок в перечень допустимых предвестий и выглядел при этом так, будто ожидал не благодарности, а немедленного низвержения. — Превосходно, — сказал Азирафель. Младший ангел замер. — Простите? — Вы проделали большую работу. — Мне было это поручено, — осторожно сказал ангел, вопреки своей нематериальной природе бледнея на глазах. — И вы отлично справились. — Но… мне было это поручено, — повторил ангел с отчетливо панической ноткой в голосе. Азирафель понял, что просто сказать «спасибо» недостаточно, поэтому решил подойти к делу системно. — Здесь, — пояснил он Саракаил, с откровенным сомнением взиравшим на возникшую неподалеку от ящика для предложений белоснежную доску с золотистым маркером на подставке, — мы будем записывать имена отличившихся ангелов. И, возможно, рисовать рядом звездочки. Пауза вышла длиннее обычного. — Звезды, — медленно ответили Саракаил, — являются объектами творения. Их создание, перемещение, классификация и досрочное угасание относятся к компетенции отдела… — они быстро пролистали папку, — …небесных тел. Азирафель хотел сразу возразить, но слова «звезды» и «творение» вдруг задели что-то внутри. «Оригинальная концепция не моя, но я тесно работал с ребятами Наверху». На мгновение он увидел до-временную тьму — огромную, безбрежную, еще не живую, но уже наполненную ожиданием будущей жизни, — и ослепительную вспышку света, навсегда преобразившего предначальный мрак, и первое мерцание туманностей, уже готовых к рождению звезд, и… лицо. Улыбку, словно бы лучившуюся божественным светом, на миг зажмуренные от восторга и благоговения веки, рыжий завиток, упавший на лоб. Взгляд еще не золотистых глаз, с жадным любопытством следящий за новоявленной Вселенной. Азирафель осторожно, словно не был вполне уверен, что умеет это делать, вдохнул. И даже не развоплотился, хотя сам не понял, как ему это удалось: в груди, где уже привычно ныл сгусток темной, почти родной боли, вдруг кольнуло так остро, будто он ненароком напоролся на собственный огненный меч. — Не настоящие звезды, — сказал он тихо, опасаясь, что не справится с голосом. — Символические отметки. Нисколько не притязающие на участие в акте… творения. Первым он написал имя того самого младшего ангела и упрямо поставил рядом звездочку. Потом подумал и добавил еще одну — за храбрость, проявленную при получении похвалы. К концу дня на доске было пять имен. К концу недели — двенадцать. Однажды, проходя мимо, Азирафель обнаружил, что кто-то поставил маленькую кривоватую звездочку рядом с его собственным именем, написанным в самом низу. Значок вышел неровный, с одним слишком длинным лучом, тянувшимся вверх, и оттого казался ему прекраснее всех остальных. — Маленькими шагами, — говорил он сам себе. — По одному за раз. И даже верил этим своим словам — ну, почти все время. Пока не утыкался снова в очередную закрытую дверь — метафорическую, разумеется, но от этого не менее болезненно раз за разом бившую его по лбу: создавалось впечатление, что никаких больших шагов от него и не ждали. Он отгонял эту мысль всякий раз, как она появлялась. Напоминал себе, что десять (семнадцать, двадцать пять) дней — ничто по меркам вечности. Что нельзя требовать от Небес мгновенного преображения. Что даже самые важные перемены начинаются с крохотных изменений — например, разрешения задавать вопросы. И все же… К Богу его, разумеется, не допустили. Азирафель, если быть честным, и не ожидал, что это случится сразу (хотя, чего греха таить, и надеялся). Личная аудиенция с Господом — если это вообще называлось аудиенцией, если к Ней вообще можно было попасть, если Она вообще по-прежнему принимала кого-либо так, как принимала когда-то, — не могла быть назначена на ближайший четверг, втиснута в график между обзором достижений отдела предзнаменований и обсуждением шрифта на табличках. Он понимал это. Он был готов ждать, просить, доказывать, что разговор необходим — если бы кто-нибудь был готов его слушать. В конце концов, если он действительно собирался изменить отношение Небес к Земле, ему следовало прежде всего понять, как далеко простирается молчание, которое Небеса привыкли принимать за руководство к действию. Но вот с Книгой жизни все обстояло иначе. Книга была не Богом, а инструментом — несомненно, священным, бесспорно опасным, требующим предельной осторожности при использовании, — но все же именно инструментом управления мирозданием. А если Азирафель действительно стал Верховным Архангелом, если ему действительно доверили положение дел, текущих и всяких прочих, то он должен был иметь к этому инструменту доступ. Так, во всяком случае, ему казалось. На третий день он впервые попросил показать ему хранилище. Саракаил сообщили, что запрос принят к сведению. На шестой день он уточнил, на какой стадии находится рассмотрение, и в ответ услышал, что на стадии принятия к сведению. На десятый день Азирафель написал официальную служебную записку и менее чем через полчаса получил резолюцию, состоявшую из одной строки: «Доступ не предусмотрен текущим уровнем необходимости». Он перечитал ее несколько раз, отказываясь верить в то, что глаза его не подводят: «текущим уровнем необходимости». Не полномочий, не допуска, не ранга — необходимости. Словно где-то существовал кто-то, кто лучше него знал, что именно ему необходимо для работы, ради которой его сюда привели. То есть он, конечно, не сомневался в существовании Бога, но полученный ответ был совершенно не в Ее стиле — от Нее он скорее ожидал бы размышлений об утконосах или, скажем, траектории полета астероидов вблизи черных дыр, — и он подозревал, что до Нее его записка просто не добралась. Тогда он попытался спросить Метатрона лично: попросил утвердить время встречи, заготовил повестку обсуждения на несколько пунктов, среди которых был и вопрос о Книге, продумал аргументы в свою пользу. Но они не понадобились: Метатрон сам заглянул к нему в кабинет, будто имел обыкновение прогуливаться по Раю, а не пропадал безвылазно на своем высшем этаже, улыбнулся в ответ на сбивчивое приветствие, положил руку ему на плечо — будто бы легко, почти отечески, но пальцы его при этом легли так весомо, что Азирафель вдруг почувствовал себя не собеседником, а предметом, который по воле хозяина переставили на нужное тому место. — Всему свое время, Азирафель, — дружески сказал Метатрон. — Не стоит начинать с самого тяжелого. Сначала освойся. Наладь атмосферу, отношения с подчиненными. Вникни в текущие дела. Ты ведь так хорошо умеешь создавать… уют. Слово «уют» прозвучало ласково — и отчего-то неуловимо оскорбительно. Азирафель улыбнулся в ответ, просто потому что за шесть тысяч лет привык улыбаться даже в самых неподходящих обстоятельствах. — Разумеется, я работаю в этом направлении, — сказал он, указывая на доску поощрений. — Мне просто хотелось бы видеть общую картину. — Общая картина, — мягко, но веско ответил Метатрон, — в надежных руках. Азирафель невольно потер лоб, будто бы снова ушибленный о невидимую створку. После этого разговора он еще дважды пытался вернуться к теме. Оба раза ему отвечали так, будто он спрашивал не о Книге жизни, а о погоде у человека, который никогда в жизни не покидал помещение, причем без окон: безукоризненно вежливо и притом категорически неинформативно. И все равно он держался. Говорил себе, что нельзя сразу требовать от системы доверия. Что важно не напугать подчиненных, особенно высшие чины, слишком резкими переменами. Что если он будет терпелив, осторожен, настойчив, то однажды доберется до главного — лишь бы хватило времени. И тогда… Он снова осекся, прервав свои мысли. Но на этот раз не потому, что подумал о Кроули — а потому, что не смог сразу вспомнить, как звучит его голос.