Исправленному верить

Неизменность. Если бы Азирафеля попросили выбрать единственное слово для описания Небес, он бы остановился именно на этом. Все в Райских чертогах было неизменно: воздух идеально прозрачный, недвижимый и почти неощутимый, такой температуры и плотности, что даже рассекая его своей телесной оболочкой, было сложно сосредоточиться на своих ощущениях и реально его заметить (он скучал по туманам, зимней промозглой сырости и даже по знаменитому лондонскому смогу); свет — постоянной яркости и тона, оптимальных для рабочих задач (он скучал по золотому предвечернему часу, по розоватой дымке летних рассветов и плотному синеватому сумраку на границе ночи); выражения лиц коллег… Впрочем, об этом Верховный Архангел старался не думать (он нестерпимо, невыносимо скучал по знакомому смеху, раздраженному ворчанию и иронично вздернутой брови, даже если не всегда мог вспомнить их в точности). Время на Небесах существовало исключительно как технический аспект, административная необходимость, еще одна строчка в нескончаемой веренице отчетов, таблиц и планировочных графиков. Впрочем, поначалу Азирафель почти этого не замечал. Первые недели после вознесения прошли в ощущении непрерывной хаотической занятости, такой плотной, что ни на что другое просто не хватало внимания. Совещание за совещанием, документ за документом, знакомства с бесчисленными подразделениями Райской администрации, попытки хотя бы начать реформирование системы — все это заставляло постоянно пребывать в напряжении и выматывало до крайности, тем сильнее, что усталость как понятие здесь тоже не было в ходу. Уставать казалось не вполне уместным, и Азирафель отметал это земное, почти человеческое ощущение, переключаясь на новую задачу, ободряя себя мыслью о том, что он нужен. К нему приходили с вопросами, его распоряжений ждали, даже Саракаил, казалось, смирились с его назначением и стилем работы, уяснив, что он не только собирается ставить подписи на подсовываемых ему меморандумах, но и намеревается их читать и, представьте себе, принимать самое деятельное участие в предварительных обсуждениях их содержания. К тому же, после первой недели затишья ящик для предложений приобрел неожиданную популярность, и записки посыпались с радующей его регулярностью. Правда, большая их часть касалась того, что казалось ему абсолютной чепухой: оптимизации хоровых построений, унификации торжественных приветственных форм или распределения воздушных потоков между секторами Небес («Неизменных потоков неизменного воздуха», — мысленно вздыхал он). Но иногда среди этих безупречно райских мыслей попадалось что-нибудь действительно уникальное. На исходе первого месяца Наверху он обнаружил в ящике листок с короткой, словно бы впопыхах написанной фразой: «Слышали, на Земле за достижения дают шоколадные медали». Он перечитал ее трижды, растерянно пытаясь понять, отчего вдруг Господня благодать отозвалась таким жаром в его не совсем телесной груди, и вдруг понял: он улыбался. Не из вежливости, не осознавая необходимость этого конкретного выражения лица как оружия против костности местной системы, а искренне — просто потому, что чья-то заметка, даже не решившаяся дотянуть до полноценного предложения, его в самом деле порадовала. Было в ней что-то наивно-детское, любопытное и смущенное одновременно — бессмысленное, трогательное, настоящее. Земное. Разумеется, он немедленно распорядился организовать «систему символических поощрений за выдающийся вклад в небесное служение». — Старшим чинам это не понравится, — озабоченно отозвались Саракаил, выслушивая от него подробности. — Материальные объекты на Небесах? Это нарушение всех правил. — Их я беру на себя, — храбро ответил Азирафель, хотя, честно говоря, вовсе не ощущал себя готовым противостоять, к примеру, Михаил. — Как мы теперь знаем, у нас есть отдел… — он честно попытался вспомнить, кто отвечал за взаимодействие с земными предметами, но память упорно от него ускользала. — Остаточных воздействий, — подсказали секретарь. — Спасибо, — Азирафель кивнул, в очередной раз поразившись странной логике этого названия. Служащие отдела, регулярно бравшие в руки нечто материальное, занимали особую нишу в райской иерархии. С одной стороны, их считали кем-то вроде героев на передовой, возможно, даже отряда саперов: мало ли, как сработает очередной предмет при его изучении, не заставит ли безвинного ангела исчезнуть навсегда (то, что подобного не случалось ни разу за все шесть тысяч существования Земли, никого не смущало). С другой, неоднократный и относительно длительный контакт с чем-либо, не состоящим из одного только эфира, делал их париями, будто бы отмеченными мощным радиационным следом — «остаточным воздействием». Им сочувствовали, их уважали, но держаться старались подальше, словно от обитателей небесного лепрозория. Теперь же Азирафель (ну, изначально не он сам, но кто-то при его полной поддержке) предлагал распространить этот материальный остаточный след на всех, более того — на лучших. Секретарь смерили его долгим внимательным взглядом, будто оценивая его шансы на победу в неминуемой стычке со старшими чинами. — У вас уже есть звезды на доске, — напомнили они. — Зачем делать поощрение съедобным? Вопрос оказался неожиданно трудным. Правильный ответ звучал бы примерно так: потому что это приятно. Но здесь подобные объяснения почему-то очень быстро начинали казаться недостаточными даже ему самому. — Считайте это мерой, необходимой для подготовки Небесного воинства к появлению на Земле, — наконец медленно проговорил он, тщательно подбирая слова. — У вас есть опыт достаточно регулярных посещений человеческого мира, и вы, возможно, даже не замечаете, как привыкли к тому, что вас там окружает. Но если просто отправить вниз рядового ангела, остававшегося на Небесах все последние тысячелетия, поначалу материальность сущего его скорее всего оглушит и обезоружит, а мы не можем позволить себе беспомощность. Необходимы тренировки по взаимодействию с земными предметами, и лучший способ привлечь к ним всех без исключения — это сделать так, чтобы ангелы сами стремились их заполучить. Он сам удивился, как стройно у него вышло… нет, не солгать, но повернуть свою правду именно тем боком, который можно было показать другим. Разумеется, он не намеревался отправлять ангелов на Землю — вернее, не в составе Небесного воинства. Напротив, его целью было сделать так, чтобы само это понятие со временем исчезло, сменившись, к примеру, точечной работой ангелов-хранителей — эта выдуманная людьми концепция, не имеющая под собой ровным счетом никакого обоснования, всегда ему нравилась. Но на данный момент заявить такое вслух значило гарантированно утратить и без того символические крохи обретенного уважения, и он промолчал. Ему показалось, что во взгляде Саракаил промелькнула понимающая усмешка, но если та и была, то исчезла она так же мгновенно, как и появилась. Они лишь коротко пожали плечами и без дальнейших расспросов отправили распоряжение дальше по инстанциям. Азирафель благодарно выдохнул. Спустя несколько дней, одну довольно эмоциональную ссору с Уриил и неисчислимое количество мелких дел, неизменно требовавших его немедленного внимания, Верховный Архангел обнаружил на своем столе коробку, отчего-то на вид показавшуюся ему невероятно тяжелой. Лишь спустя секунду он сообразил, что такой эффект производила ее несомненная материальность, словно бы силой гравитации притягивавшая к себе окружающую действительность, и тут же вспомнил, по какой причине она вообще здесь оказалась. На плотном картоне крышки стоял штемпель: «Согласовано отделом остаточных воздействий». Азирафель хмыкнул, аккуратно раскрыл коробку и невольно улыбнулся: внутри аккуратными рядами были уложены шоколадные медали в мгновенно узнаваемой фиолетово-золотистой упаковке Cadbury. Что ж, видимо, первая награда должна была достаться тому служащему «прокаженного» отдела, кто занимался закупками — проведенное им исследование рынка в самом деле впечатляло. Не то чтобы Азирафель был поклонником именно этой марки, но что могло быть более человеческим, чем шоколад, произведенный для массового потребления? Он воровато оглянулся, убеждаясь, что вокруг нет никого из подчиненных, быстро развернул одну медальку и положил ее на язык — всю разом, как иногда делал с любимыми конфетами из Charbonnel et Walker. В конце концов, если судить по доске со звездочками, он тоже заслуживал поощрения, хотя бы такого… …Безвкусного. Он растерянно покрутил обертку в пальцах — послушно зашуршала, сминаясь в плотный шарик, золотая фольга. Заглянул в коробку и даже обнаружил там аккуратно сложенный чек за покупку в Tesco. Азирафель чувствовал, как во рту тает, стремительно теряя форму, медалька, но не ощущал и тени привычного восторга. Обычно вкус шоколада был для него един и одновременно распадался на множество составляющих: сладость, горчинка какао, молочная нежность, даже слабый ореховый оттенок — все соединялось в восхитительную общую композицию, заставляющую прикрыть глаза и наслаждаться, но сейчас — сейчас он скорее понимал, что именно должен чувствовать. Рецепторы же упрямо твердили, что эта вот слабая тень прежних впечатлений, засевшая где-то на корне языка, и есть то, из-за чего он (прежде?) так любил изобретенные людьми сладости. Вероятно, просто неудачный сорт, — сказал он сам себе, наконец проглатывая вязкую субстанцию и аккуратно уничтожая многострадальный шарик фольги. Если подумать, это было его упущением: нельзя было посылать за шоколадом тех, кто никогда не пробовал земной еды. К тому же, за последний век, с момента начала бурного развития химической промышленности, люди привыкли постоянно менять рецептуру тех или иных продуктов. Возможно, в Cadbury теперь используют другой сахар. Или какое-нибудь растительное, Господи прости, молоко. А покупатели так отвыкли от настоящего вкуса, что готовы платить за что угодно нужного цвета и формы, и бухгалтеры компании беззастенчиво этим пользуются. Конечно, дело именно в коммерческой выгоде, — решил он, с сожалением закрывая коробку. Что ж, с другой стороны, если следовать логике постепенного привыкания ангелов к земным вещам, это был не такой уж плохой вариант. Маленькими шагами, да. Или, — вдруг мелькнула непрошеная мысль, когда он уже отослал медальки в свежесформированный отдел поощрений, — он просто устал. На Земле было шумно и суетно, и с течением веков эта суета только ускорялась, все активнее затягивая его в свой водоворот. Но там были и привычные способы отвлечься и отдохнуть: тишина магазина и уют любимого пледа, прогулка по знакомым красивым местам, новая пластинка из магазина напротив… От последнего пункта он невольно поморщился: отношения с музыкантами у Небес складывались особенно скверно, и вспоминать о том, каким образом он пришел к этому выводу, было неловко и даже печально. Возможно, идея предложить отделу торжественных хоров исполнять что-нибудь помимо уже известного им аккорда, была в самом деле неуместной: когда Азирафель, в очередной раз проходя мимо, попытался представить себя на месте рядового певца и, придя в ужас, озвучил свою мысль хормейстеру, тот на несколько секунд онемел. А потом очень вежливо, но совершенно непреклонно объяснил «господину Верховному Архангелу», что для подобного рода экспериментов существует совсем иная часть Рая — та, где обитают чистые людские души. И да, разумеется, там исполняется человеческая музыка — человеческими же голосами, поскольку голоса ангельские не предназначены для такого рода сочинений, и… Азирафель уже его не слушал — он направлялся туда, куда за минувшие тысячелетия заглядывал всего пару раз — убедиться, что после смерти некоторые самые достойные в самом деле оказываются на Небесах. Не сказать, что ему нравилось местная интерпретация Эдемского сада — по сути, ее и садом-то было назвать невозможно: полуабстрактные эфирные конструкции, напоминавшие скорее облака различной плотности, заменяли здешним обитателям и растения, и мебель, и, как выяснилось, музыкальные инструменты. Руководитель оркестра, сжимавший в руке нечто длинное и светящееся, словно дирижерскую палочку, от души натертую фосфором, уважительно склонил перед ним голову, явно впечатленный визитом самого Верховного Архангела. — Мне сказали, вы исполняете музыку земных композиторов? — Азирафель ласково коснулся плеча дирижера. — Только самых достойных, — гордо отозвался тот. Азирафель почувствовал, как вспыхнувшая было надежда медленно гаснет. Как бы ему ни хотелось поспорить, Кроули когда-то говорил чистую правду: большая часть композиторов после смерти оказывалась в гораздо менее приятных чертогах. И все же он постарался не выдать своего разочарования. — И кого же? — поинтересовался он. — Моцарта? — Вольфганг Амадей Моцарт в настоящее время проходит восстановительно-нравственный цикл в нижних сферах, — подали голос Саракаил. Азирафель вздрогнул: он снова не заметил, как они появились — совсем близко, едва ли на расстоянии вытянутой руки. — Тогда… Лист? — спросил он, глядя на дирижера. Тот отвел взгляд. — Сложный случай, — прокомментировали Саракаил. — Ну да, — пробормотал Азирафель, — пожалуй. — Он слегка помедлил. — Чайковский? Ответное молчание было таким выразительным, что он не стал дожидаться слов. — Паганини, полагаю, тоже не здесь. — Определенно нет. Он задумался. Должен же был хоть кто-то из одаренных музыкантов попасть в Рай — хотя бы за свои несомненные творческие заслуги! Он вздохнул и с робкой надеждой предположил: — Брукнер? Лицо дирижера осветилось мгновенной радостью, смешанной с откровенным облегчением. — Разумеется! Антон Брукнер пребывает среди благословенных, — торжественно провозгласил он. — Мы исполним его седьмую симфонию, если пожелаете. Азирафель, впервые за долгое время наплевав на вежливые расшаркивания, с радостью согласился — и это оказалось ошибкой. Музыка была именно такой, какой он ее помнил: величественной, масштабной, торжественной — безупречной. Ни один музыкант не сбился с ритма, ни единая струна на инструментах не сползла даже на восьмую долю тона — вероятно, когда Брукнер писал свою симфонию, он представлял, что она будет звучать именно так. И все же было в этом исполнении что-то неправильное. Азирафель искренне любил сочинения этого композитора еще при его жизни. Его уверенную и вдохновленную устремленность вверх, ощущение огромного вечного пространства где-то далеко над головой, постоянную попытку дотянуться до чего-то большего, чем способен вместить человек — честно говоря, это было лучшей частью музыки Брукнера, будто к классической партитуре для оркестра он тайно прикладывал еще одну, для человеческого духа, и тот покорно следовал установленной для него мелодией, как еще одна скрипка или флейта. Но сейчас, здесь Азирафель никак не мог отделаться от ощущения, что каждая нота словно уже достигла своей цели. Этой симфонии больше не нужно было никуда стремиться, ее автор ничего не искал и ни о чем не спрашивал, он уже был на предназначенном ему месте. Не требовалось ничего преодолевать или доказывать — из устремленной вдаль дороги она вдруг стала пунктом назначения. Конечно, он присоединился к вежливым аплодисментам, раздавшимся, когда оркестр умолк, но выдавить из себя хотя бы слабую улыбку было выше его сил. — Вам не понравилось? — раздался низкий голос чуть позади него, и Азирафель обернулся, мгновенно опознавая в стоящем рядом статном старике самого Брукнера. — Что вы, — он поспешно пытался подобрать слова. — Великолепно, совершенно великолепно! Я давний поклонник ваших произведений, господин Брукнер, для меня истинное удовольствие… Мимолетная тень промелькнула на лице композитора, и Азирафель умолк на полуслове. — Но вам не понравилось, — на этот раз утвердительно констатировал старик. — Хотя исполнение было безупречным. «Именно в этом и проблема», — мысленно вздохнул Азирафель. Но, разумеется, не стал озвучивать это вслух, тем более в присутствии Саракаил. — Возможно, для меня ни одно исполнение не может быть лучше того, что звучало на премьере, — вместо этого мягко проговорил он. — Тот вечер в Лейпциге был тоже безупречным, хотя в несколько ином смысле. (Хотя бы потому, что там он впервые за двадцать с лишним лет услышал о Кроули, прекратившем с ним всякое общение после просьбы о святой воде, и хоть немного успокоился, потому что до тех пор то и дело подозревал худшее. Но об этом, как и о пустоте нынешнего исполнения, окружающим знать категорически не стоило). — Скажите, — продолжил Азирафель, — нельзя ли послушать что-нибудь из ваших новых произведений? Брукнер, казалось, не понял, о чем он говорит. — Новых? — он хмыкнул. — Если вы присутствовали на премьере, то, вероятно, знаете, что к этому моменту я был уже мертв. Так что седьмая симфония — самая новая из всего, что я создал. — Но… — Азирафель с трудом удержался, чтобы не отступить на шаг. — Неужели вы больше не сочиняете музыку? Ничего не написали за полтора с лишним столетия? Здесь, в Раю, где у вас есть все возможности, к тому же, такой чудесный, — тут он все же немного покривил душой, — оркестр? Брукнер неторопливо, со всем вниманием оглядел музыкантов, затем снова повернулся к Азирафелю, развел руками, словно стремясь указать на все вокруг разом, и просто, даже с легким недоумением, спросил: — Но зачем? Азирафель не нашелся, что ответить. Вопрос и теперь, спустя несколько дней, то и дело всплывал у него в мыслях, самовольно применяясь ко всему происходившему вокруг. «Но зачем?» — думал он, внимательно слушая выступающих на совещаниях о порядке согласования знамений перед Вторым пришествием, но не видя ровным счетом ничего, что говорило бы о намерениях Небес спасти как можно больше людских душ. «Но зачем?» — мысленно спрашивал он, подписывая резолюцию о перераспределении наблюдателей за регионами и зная, что ни один из этих наблюдателей не планировал касаться своими ногами Земли, не говоря уже о контактах с человеческим видом. «Но зачем?!» — заставлял себя проглотить он, когда Саракаил подсовывали ему очередную инструкцию по составлению инструкций. Зачем такая скрытность всех процессов подготовки, зачем архивные изыскания, содержания которых он не мог даже предположить, зачем вся эта громоздкая райская структура, будто бы созданная исключительно для обслуживания самой себя? Зачем вообще надо было назначать его Верховным Архангелом, если все, что он был вправе делать — это бессмысленно метаться по Небесным чертогам, раздавая золотые звездочки и решая, не стоит ли изменить формулировку «округлое отверстие» на «отверстие скругленной формы» в описании камешков, считающихся добрыми предзнаменованиями? — Азирафель. На этот раз ему, кажется, удалось ничем не выдать удивления — то ли он наконец начал привыкать к тому, что Саракаил могли появиться рядом буквально в любую секунду, то ли просто устал постоянно подпрыгивать. Секретарь протягивали ему очередную стопку бумаг, и он едва не застонал в голос: после сегодняшнего разочарования в шоколадных медалях последнее что ему хотелось — это вникать в содержание кипы бессмысленных документов. Но мало ли, чего ему не хотелось. Существовало такое понятие: «надо». Он потер лоб и устало опустился на стул, машинальным жестом подзывая золотое перо, которым ставил подписи. Что ж, по крайней мере, перед ним лежал отчет из отдела остаточных взаимодействий, а значит, в нем могло упоминаться что-то относительно занимательное, вроде того исследования о корреляции цвета простыней фермеров Южной Европы с сортами выращиваемого ими салата, которое попало к нему на минувшей неделе — как оказалось, быть в курсе подобного рода информации относилось к «управлению текущим положением дел». Он бездумно перелистал первые страницы, скользя по строчкам невидящим взглядом, и вдруг зацепился за странно приятное сочетание букв. Вернулся к первой трети листа и теперь уже ясно увидел знакомое имя: Джейн Остин. Азирафель недоверчиво покачал головой и спешно вернулся к началу отчета. На титульной странице сухим, идеально выверенным шрифтом без засечек значилось: «Формирование устойчивой эмоциональной связи с нарративными конструкциями как фактор человеческого поведения». Он медленно вдохнул, выдохнул и поднял голову на секретаря. — Саракаил… — ему пришлось прочистить горло, чтобы продолжить. — Правильно ли я понимаю, что отдел остаточных воздействий в данный момент занят исследованием произведений художественной литературы, и Джейн Остин входит в число отобранных для их работы авторов? — Очевидно, раз так указано в отчете. — То есть ее книги сейчас здесь? В физическом смысле? Саракаил смерили его непроницаемым взглядом. — В том количестве, которое необходимо для работы. Азирафель сам не заметил, как оказался в коридоре. Воистину, это был Божий промысел: в тот самый час, когда он едва не поддался греху уныния, ему было явлено утешение — возможность на пару часов забыться за любимой книгой. Кажется, в последний раз он ощущал такое воодушевление от перспективы встретиться с литературным произведением веке в шестнадцатом, когда Шекспир ставил одну за другой свои трагедии. Секретарь бесшумно катили рядом, все так же не расставаясь с традиционной папкой. — Через сорок две минуты у вас совещание по вопросам… — Перенесите. Кажется, он впервые позволил себе их перебить. Возможно, это было невежливо, но честное слово, сейчас ему было совершенно все равно, что именно они о нем подумает. Ему было необходимо выдохнуть, ненадолго отрешиться от бессмысленной райской суеты (он старался даже мысленно не называть так все происходящее, но непрошеные слова бесцеремонно лезли в голову), просто устроить себе паузу. Саракаил неодобрительно хмыкнули. — На какое время? В самом деле, на какое? Первым порывом было ответить, что совсем ненадолго — сколько времени, с его-то привычкой и умением читать, может занять один роман? Но Азирафель прикусил язык и, немного подумав, твердо сказал: — На завтра. — Завтра запланировано собрание по вопросам промежуточных итогов подготовки ко Второму пришествию. — Тогда на послезавтра. — Послезавтра у вас… — Саракаил, — он резко остановился и развернулся к ним. Секретарь затормозили с едва заметной задержкой. — У меня неприемные часы. — У Небес не бывает неприемных часов! Азирафель глубоко вздохнул и на секунду прикрыл глаза. Ему определенно нужно было пробить необходимость стажировки каждого из ангелов на Земле, желательно под прикрытием. Просто чтобы они хоть немного осознали связь с реальностью. — Даже у Господа был седьмой день для отдыха, — со всей возможной мягкостью проговорил он. — Но Господь творила все сущее, мы же не создаем ничего нового! — возмутились Саракаил, и Азирафель поймал себя на вспышке мгновенной ехидной радости: попались! — И чья же это вина? — с напускной беспечностью поинтересовался он. И снова зашагал к отделу остаточных воздействий, нисколько не заботясь о том, следуют ли секретарь за ними, остались на месте или вовсе, по своему обыкновению, исчезли, будто растаяв в местном недвижном воздухе. По правде говоря, ему сейчас было совершенно все равно. Азирафель до последнего сомневался в том, что книга Джейн Остин в самом деле находится в Раю, но заполучить ее в руки оказалось на удивление нетрудно: всего-то четыре подписи и десятиминутный инструктаж по технике безопасности при обращении с материальными предметами — и небольшой синий томик перекочевал к нему в руки. Он бережно прижал его к груди, еще не до конца веря своей удаче, и поспешил в свой кабинет, за плотно затворенную дверь. Единственную на Небесах. Книга не представляла собой ничего особенного: рядовое издание второй половины двадцатого века, каких были сотни тысяч по всему миру. Слегка замятая по корешку обложка, чуть потертые уголки, неумело сведенный библиотечный штемпель на первой странице — было видно, что она не просто все это время стояла на полке, а неоднократно бывала в чьих-то руках (Азирафель подозревал, что где-нибудь в отчетах даже было перечислено, в чьих именно). Он с максимально возможным удобством устроился на своем стуле, почти благоговейно открыл томик где-то на середине — просто чтобы вдохнуть исходивший от него запах. Что бы ни придумывали за минувшие века люди, не существовало ничего похожего на этот совершенно особенный аромат: пожившей бумаги, старой типографской краски, пропыленных страниц, клея и ниток, скреплявших всю историю воедино, в цельный предмет. Идеально. Он улыбнулся, кивнул самому себе и перелистнул на начало. Его ждала встреча со старым, проверенным годами другом, никогда не оставлявшим его даже в самые черные дни. Спустя четверть часа он поймал себя на том, что хмурится, и вернулся на пару абзацев назад. Затем, помедлив, пролистал до любимой сцены — бала в Незерфилде — и через несколько минут отложил книгу на стол с такой поспешностью, словно она вдруг начала жечь ему пальцы. Текст был отлично ему знаком, разумеется, и безупречен до последнего слова: удачные речевые обороты, уместный юмор, внимательные и точные наблюдения за человеческой природой, облеченные в самую подходящую для них форму — художественного произведения. И все же там, где раньше Азирафель от души смеялся, теперь он лишь отмечал: это действительно забавный эпизод; там, где прежде возникало уютное тепло узнавания, где хотелось кивнуть автору, соглашаясь с ней, или, наоборот, поспорить, где он перечитывал особенно хлесткие фразы, смакуя их, как шедевр высокой кухни, теперь ютилась лишь равнодушная констатация: в самом деле, написано очень хорошо. Пожалуй, даже превосходно. Но любимые строчки отчего-то не задевали ничего внутри, будто… … будто нечего было задевать. «Объект направлен на эмоциональное воздействие», — вспомнилась ухваченная взглядом строчка из отчета. В том-то и была проблема: он этого воздействия не ощущал. Никакой радости, никакого наслаждения, только сухой анализ и не слишком-то, положа руку на сердце, интересные факты. И ни следа привычного воодушевления от музыки, — вдруг вспомнил он. И ни толики прежней радости от шоколада, прежде всегда поднимавшего ему настроение. Азирафель смотрел на синий томик, но видел отчего-то не его, а вечный перекидной календарь, который уже много лет обитал в книжном, рядом с кассой. Череда неотличимых друг от друга дней, проведенных Наверху, вдруг сложилась в полноценные полтора месяца, и он вздрогнул. Кажется, за прошедшее с его вознесения время на Небесах в глобальном смысле все оставалось столь же неизменным, как и до его прихода. Все — кроме него самого. Он словно бы постепенно лишался чувств — не в романтическом книжном смысле, как затянутые в корсеты барышни минувших веков, а буквально терял возможность чувствовать. И он очень сомневался, что существуют нюхательные соли, способные привести его в порядок. Неужели, — внезапно подумалось ему, — на Небесах все тысячелетиями существовали именно так — без эмоций, без привязанностей, без способности ощутить вдохновение, или любопытство, или печаль? И, самое страшное, — не умея почувствовать радость? Если так, то проблема была гораздо серьезнее той, что он себе представлял, и решать ее надо было совсем другими методами. Но прежде всего, — он резко поднялся, на секунду сосредоточился, а в следующее мгновение одернул привычную уютную жилетку с вытершимся по краю бархатом и расправил плечи в видавшем виды пиджаке, даже не пытаясь подавить облегченного вздоха, — прежде всего ему надо было вернуть самого себя. Ему срочно нужно было на Землю.