Правила приличия и прочие пороки

Каждый вечер здесь начинался одинаково: запах озона от софитов, вибрация баса, проникающая сквозь подошвы, и густой, сладковатый аромат «Аморфного дыма» — фирменного коктейля Нарциссы Малфой. Гримерка клуба «Черная Гардения» больше походила на переговорную в инвестиционном банке: кожаные кресла, зеркала в тяжелых рамах, идеальный порядок на туалетных столиках и полное отсутствие рабочей вакханалии. Нарцисса не терпела хаоса. Она не терпела грязи, крика, непрофессионализма и всего, что могло бросить тень на ее безупречное заведение. Девочки знали: одна забытая на полу туфелька и последует ледяной выговор, от которого хочется провалиться сквозь землю, хотя ни одного грубого слова сказано не будет. — …и тогда этот козел сказал, что «экзотические танцы — это не искусство, а проституция в ожидании», — Почти кричала Джинни Уизли, нанося стрелку на веко в пол-оборота, чтобы не смазать макияж. Ее рыжие волосы горели в неоне, как сигнальный огонь, невозможно было не заметить, не обернуться. — Я ему говорю: «Милый, я получаю за вечер больше, чем ты за месяц продажи б/у „Фордов“, и при этом меня не трогают за задницу в подсобке». Пэнси Паркинсон, уже полностью готовая в черном латексе с острыми, как лезвия, вырезами на боках, хмыкнула, не отрываясь от телефона. Ее темные волосы были уложены в гладкий, почти жестокий пучок, подчеркивающий высокие скулы и хищный разрез глаз. — Уизли, если ты продолжишь просвещать мужланов в зале, Нарцисса выпишет тебе штраф за порчу репутации заведения. Лично. И именно я скажу ей, что ты начала. — Ты — луч света в королевстве позитива, как всегда, — фыркнула Джинни, не оборачиваясь. — Ну, Грейнджер? Поддержишь? Гермиона Грейнджер стояла у дальней стены перед высоким напольным зеркалом, застегивая многочисленные кнопки на строгой шелковой блузе. Днем, на лекциях по юриспруденции, она выглядела как идеальная выпускница: свитера с высоким горлом, юбки миди до колена, кардиганы, которые скрывали больше, чем показывали, тетради в обложках ручной работы и вечные закладки из стикеров. Однокурсники считали ее занудой. Преподаватели надеждой факультета. Никто, абсолютно никто не знал, что тихая отличница Грейнджер по ночам превращается в женщину, чье тело заставляло мужчин забывать имена собственных жен. Но здесь она позволяла себе маленькую роскошь: расстегнутые на груди три лишние пуговицы, открывающие линию ключиц и линию черного кружева, и взгляд, который говорил: «Я знаю, что греховно красива. И это не моя проблема, а ваша». — Я считаю, что ты поступила правильно, — спокойно ответила Гермиона, поправляя каре. Ее волосы цвета темного золота мягко обрамляли лицо с правильными, почти античными чертами. — Важно отстаивать личные границы, даже работая в сфере развлечений. Но, Джинни, возможно, стоило вызвать охрану, а не обливать его коктейлем «Горькая вдова». Этот напиток стоит семнадцать фунтов и Нарцисса обязательно вычтет его из твоей зарплаты. — Он испортил мне настроение. Вдова была сладкой. Справедливое возмездие стоит семнадцати фунтов, — Джинни, наконец, закончила с макияжем и повернулась к подругам. Ее глаза горели тем веселым бешенством, которое делало ее одновременно неотразимой и немного пугающей. — К тому же, он заплатил за напиток. Сам. Я проследила. Пэнси, наконец, подняла голову от телефона, и в ее темных глазах блеснула усталая нежность, которую она берегла только для двоих. Ей не нужны были танцы, она была дочерью разорившегося архитектора, и этот клуб платил за химиотерапию матери три года назад. Мать умерла. Ее не стало в прошлом марте, в палате с видом на серое лондонское небо, и Пэнси успела только сжать ее пальцы и сказать: «Мама, я справлюсь. Я всегда справлялась». Она справлялась. Но привычка платить осталась. Теперь за свою же бесконечную учебу на дизайнера интерьеров, за аренду крошечной студии в районе, где по ночам стреляют, за антидепрессанты и за редкие походы к психотерапевту, которого она ненавидела всем сердцем, но без которого, кажется, уже не могла дышать. — Девочки, — сказала Пэнси ровным, почти безжизненным голосом, который у посторонних вызывал мурашки. — У нас сегодня пятница. В ВИП-ложе сегодня сам Малфой-старший с партнерами. Не отсвечиваем. Грейнджер, ты выходишь первой под «Aqualung». Твой коронный номер. Гермиона кивнула и бросила взгляд в зеркало. Скромная отличница, задыхающаяся от неподъемной стипендии, прячущая стопки счетов за услуги общежития и коммуналку под матрасом. Девушка, которая брала дополнительные смены в библиотеке, подрабатывала репетиторством по ночам, когда не было смен в клубе все равно каждое первое число месяца с ужасом открывала банковское приложение. И танцовщица, чье тело двигалось под музыку как отдельный, прекрасный, свободный зверь. Как будто днем она запирала его в клетку из свитеров с высоким горлом и практичных брюк, а ночью выпускала на волю. Она любила и то, и другое. Стыд за эту любовь был выжжен на первом курсе, когда на карточке засветил минус, а в квартире выключили свет ровно в одиннадцать за неуплату и она полтора часа шла домой пешком по темному городу, потому что не было денег на автобус, и думала: «Я умная. Я талантливая. Почему этого недостаточно?» Теперь она знала: недостаточно. Интеллект не платит за аренду. Медали не покупают продукты. И только здесь, в этом клубе, среди дыма и бархата, она могла за три часа заработать больше, чем за две недели репетиторства. — Я готова, — сказала она, делая последний глубокий вдох. Выход. Оранжевый сет, софиты, бас, проникающий в кости, шепот зала, живой, дышащий организм. Зрители видят ее спину, лопатки, изгиб позвоночника, позвонок за позвонком, как четки. Кто-то в первом ряду протягивает купюру. Она не оборачивается. Она танцует так, как читает судебные кейсы: с концентрацией, с огнем, со страстью, которую никто из однокурсников не заподозрил бы в тихой Гермионе Грейнджер. Джинни за кулисами отбивает ритм пяткой, наматывая на палец прядь волос. — У нее сегодня особенно хорошо получается, — замечает она. — У нее всегда хорошо, — отвечает Пэнси, не поднимая глаз от телефона, но улыбаясь краешком губ. — Поэтому она лучшая. В этот момент в наушнике, спрятанном под волосами, раздается голос администратора: — Пэнси, внимание. Восьмая ложа. Гостья. Очень VIP. Нарцисса лично встречает. Имени не называю, но вы поняли. Присмотри. Пэнси медленно поднимает голову. Переглядывается с Джинни. Та понимает без слов, за годы работы они научились читать мысли друг друга. — Кто? — беззвучно спрашивает Джинни. Пэнси пожимает плечами, но в ее глазах появляется то выражение, какое бывает у охотничьей собаки, взявшей след. — Не знаю, — шепчет она. — Но на такое не реагируют просто так. В ВИП-ложе, за тонированным стеклом, стоит женщина в черном. Одна. И она не смотрит на сцену так, как все остальные. Она изучает.

***

Беллатрикс Блэк ненавидела клубы. Слишком много тел, слишком мало мозгов. Слишком много громкой музыки, мешающей думать. Слишком много искусственной красоты, которая не стоила ни минуты настоящего внимания. Но сегодня она сидела в алом кожаном кресле ВИП-ложи «Черной Гардении», держа в руке двойной виски и чувствовала, как напряжение, копившееся месяцами, нет, годами, медленно стекает с плеч. Ее империя — «B.B. Legal & Domination», занимала три этажа в центре Лондона, прямо напротив здания Королевского суда. Ирония, которую Беллатрикс ценила. Она разрывала контракты голыми руками, выигрывала дела, про которые другие говорили «безнадежно» и спала с женщинами, которые были достаточно умны, чтобы не просыпаться рядом утром. Сорок два года, острые скулы, губы, которые не знали помады дешевле «Chanel», и глаза такого тяжелого темного цвета, что под их взглядом трескались асфальтовые покрытия. Ее называли «Королевой юридического ада». За глаза. В лицо только «мисс Блэк» и дрожь в коленях. Проблем до недавнего времени у нее не было. Нет, они были, но проблемами их Блэк не считала. Они все решались одним телефонным звонком и выписанным чеком, на неприлично круглую сумму. Единственная нерешаемая проблема ворвалась в жизнь неожиданно, уже какую неделю лишая сна. Проблема звалась Альбус Дамблдор. Его юридическая корпорация «Феникс» была тем самым лакомым куском, который Беллатрикс хотела проглотить целиком, старейшая компания на рынке, с портфелем клиентов из старинных семей, с архивами, уходящими в девятнадцатый век. И старый, эксцентричный хрыч, который носил разноцветные носки, заваривал чай с ужасающим количеством сахара и верил в «семейную гармонию», выдвинул условие: компания перейдет только к тому, кто разделяет «традиционные ценности, важность крепкого тыла и доверительные партнерские отношения, скрепленные… ну, скажем так, не только печатью». Перевод: покажи мне свою идеальную семью, и, может быть, я отдам тебе свое детище. У Беллатрикс не было семьи. И пары. И даже постоянной любовницы, способной изображать нежную заботу о горшках с геранью. Были случайные связи, были женщины, чьи имена она забывала на следующее утро, были ночи, которые она предпочитала не вспоминать. Но чтобы привести кого-то к Дамблдору? Чтобы этот кто-то смотрел ей в глаза с нежностью, держал за руку, улыбался ее шуткам? Она скорее съела бы собственную туфлю. — Ты похожа на загнанную лошадь, сестра, — раздался ледяной голос за спиной. Нарцисса Малфой опустилась в соседнее кресло, бесшумно, как призрак. Безупречная, как кинжал. Волосы собраны в гладкий пучок, никаких блесток, никакой бижутерии, только платина обручального кольца и маленькие бриллианты в ушах. Она управляла клубом с той же холодной эффективностью, с какой воспитывала сына и строила брак с Люциусом, без лишних эмоций, без сантиментов, с железной логикой шахматиста. — Я не лошадь, я акула в бетонном мешке, — огрызнулась Белла, не поворачивая головы. Ее взгляд был прикован к сцене, но она не видела танцовщиц, она видела документы, подписи, ускользающую сделку. — Этот старый маразматик требует ужин с «парой». Два ужина. И пикник. Гребаный пикник, Цисси. С пледами, корзинками и, вероятно, с проклятыми бутербродами в форме сердечек. Нарцисса позволила себе легкую, едва заметную улыбку, такое случалось раз в полгода. — Альбус обожает клубнику и пафосные жесты. И сентиментальные истории о любви. Он романтик, каким бы странным это ни казалось для юриста его уровня. — У меня нет никого, кто смог бы изображать мою нежно любимую… кого угодно. Ни одна адекватная женщина не согласится на эту клоунаду. Я всех отпугиваю раньше второго завтрака. — Это точно, — согласилась Нарцисса без тени иронии. — Ты тяжелый человек, Белла. С тобой трудно. Ты язва. Ты эгоцентрична. Ты считаешь, что весь мир должен подстраиваться под твой график и искренне удивляешься, когда кто-то не согласен. — Ты перечислила мои сильные стороны, сестра. — Я перечислила причины, по которым ты одинока. Но дело не в этом. Дело в Дамблдоре. Ты хочешь его компанию? Беллатрикс наконец повернула голову. В ее черных глазах горел тот огонь, который делал ее легендой переговорных. — Больше жизни. — Тогда слушай, — Нарцисса откинулась в кресле и сделала едва заметный жест в сторону сцены. — Мои девочки не спят с гостями. Это мое железное правило и оно нерушимо. Но они умеют быть очаровательными, скромными, умными или дерзкими по запросу. Это часть их работы. Актерские навыки, Белла. Ты можешь нанять одну из них. Беллатрикс застыла с бокалом у губ. — Ты предлагаешь мне привести на ужин к Дамблдору стриптизершу? Чтобы я представила ее как свою девушку? — Я предлагаю тебе привести актрису. Очень хорошую актрису. — Нарцисса поправила брошь на лацкане. — Моя лучшая танцовщица, кстати, учится на юридическом. Третий курс, специализация — корпоративное право. У нее средний балл выше твоего был на первом курсе, если верить слухам. Меньше будет врать, потому что часть терминологии ей знакома. — Юрист? — Беллатрикс приподняла бровь. Это было неожиданно. — И она работает в стриптиз-клубе? — Стипендии в этом году урезали на тридцать процентов. Аренда выросла. Цены на продукты выросли. А университеты продолжают делать вид, что учиться можно на воздухе и любви к знаниям, — сухо сказала Нарцисса. — Я не спрашиваю о причинах моих девочек. Но, Грейнджер… она умнее всех, кого ты нанимала в свой отдел слияний и поглощений. — Грейнджер? — Беллатрикс свела брови, силясь вспомнить. Фамилия была смутно знакома. В этот момент на сцену выплыла третья. Номер сменился. Гермиона сбросила платье цвета слоновой кости, оно упало к ее ногам, как опавшая лепестка и осталась в полупрозрачной тунике, которая была чем-то средним между чем-то приличным и тем, что Беллатрикс назвала бы «законной провокацией». Белый шелк, почти невесомый, облегал каждый изгиб. Свет софитов подсвечивал ее изнутри, так подсвечивают облака на закате. Она двигалась медленно. Под «Aqualung», странную, текучую, почти тревожную композицию с гитарным соло, которое звучало как молитва. Гермиона не делала резких движений, не было привычной для клуба откровенности, не было того, за что обычно платят. Она просто существовала в этом свете, в этом звуке, в этом пространстве. Она была прекрасна той красотой, которая не нуждается в оправданиях. Беллатрикс смотрела, не дыша. Господи. Какая шея! Длинная, изящная, с маленькой родинкой за ухом, которую, наверное, можно разглядеть только с близкого расстояния. Какая линия плеч! Покатые, хрупкие, но не слабые. Какие руки, плавные жесты, которыми она, вероятно, перелистывает страницы учебников, и теперь эти же жесты заставляют зал замереть. И лицо, умное, серьезное, абсолютно неуместное в этом клубе, но от этого еще более желанное. Как будто грех облекли в форму лекции по римскому праву и он внезапно стал легальным, этичным и совершенно необходимым. — Эта? — переспросила Белла глухо, чувствуя, как пересыхает в горле. — У нее лицо монашки, которая знает все позиции Камасутры и готова тебя за это засудить. Нарцисса кивнула, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение, редкий зверь в отношениях сестер. — Гермиона Грейнджер. Двадцать один год. Лучшая в клубе. И очень принципиальная. Она тебе откажет, скорее всего. Дважды. Может быть, трижды. — Это мы еще посмотрим, — Беллатрикс допила виски одним глотком и обжигающее тепло разлилось по груди. Она не знала, что это за чувство. Желание? Да, конечно. Но что-то еще, более глубокое. Азарт охотника, который нашел добычу, способную укусить в ответ. И, что пугало сильнее всего, странное, необъяснимое одиночество, которое вдруг заныло в груди при виде этой танцующей девушки. — Я хочу с ней встретиться, — сказала Белла, не глядя на сестру. — Организуй. — Она работает до двух, — ответила Нарцисса, поднимаясь. — Но предупреждаю: не дави. Грейнджер из тех, кто ломается, но не сгибается. Если ты начнешь ее запугивать, она уйдет и больше никогда не вернется. — Я не запугиваю. Я убеждаю. — Для тебя это одно и то же, сестра. — Нарцисса положила руку на плечо Беллатрикс, жест, нехарактерный для их холодных отношений. — Будь осторожна. Она не похожа на твоих обычных женщин. Беллатрикс не ответила. Она смотрела на сцену, где Гермиона, запрокинув голову, замирала в последнем аккорде. Вспышка света очертила ее профиль, греческий, совершенный. «Она не похожа», — мысленно согласилась Белла. — «Именно поэтому она мне нужна».

***

Разговор состоялся на следующий день, не в клубе, а в частном офисе Нарциссы при «Черной Гардении»комнате, похожей на кабинет викторианского психиатра: тяжелые портьеры, чучело совы под стеклянным колпаком, запах старой бумаги и лаванды. Гермиону пригласили к трем часам дня, когда она только закончила пару по гражданскому праву и еще держала в руках тяжелую сумку с учебниками. Она была в своем обычном дневном образе: бежевый свитер крупной вязки, темно-синие джинсы без единой дырки, удобные балетки и хвост на затылке. Никакого макияжа. Никакого намека на ту женщину, что вчера танцевала в полупрозрачном шелке. Беллатрикс Блэк, сидящая в кресле напротив стола Нарциссы, была в безупречном сером костюме с брюками стрелками и тонкой полоской, белой блузке и туфлях на таком каблуке, что Гермиона невольно поежилась. Взгляд тяжелый, изучающий, проникающий под кожу. — Садись, Грейнджер, — сказала Белла без предисловий, жестом указывая на стул. Нарцисса, стоявшая у окна с чашкой чая, молчала, она здесь была скорее наблюдателем, модератором, гарантом того, что ее танцовщицу не съедят заживо. — Здравствуйте, мисс Блэк, — Гермиона опустилась на стул, положив сумку на колени. Ее голос был ровным, спокойным, она много раз выступала перед аудиториями постарше и посерьезнее. — Мисс Малфой сказала, что у вас есть ко мне деловое предложение. Я слушаю. Беллатрикс на секунду замерла. Она ожидала испуга, ожидала, что девушка будет ерзать, мямлить, оправдываться за свою ночную работу. Но эта? Нет. Сидит прямо, смотрит в глаза, учебники по юриспруденции на коленях. Профессиональная повадка. «Мне это нравится», — отметила Белла про себя и начала: — Я плачу в двадцать раз больше твоего ночного заработка за вечер. Ужины. Два ужина и пикник. От силы пять выходов за месяц. И еще столько же, за репетиции и подготовку. Плюс полный гардероб за мой счет. Гермиона медленно моргнула. — Простите? Она пересчитала в уме. В двадцать раз больше ее ночного заработка — это сумма, за которую можно купить подержанную машину. Или закрыть долг за обучение на полгода вперед. Или… — Мне нужна девушка для сопровождения на серии деловых ужинов, — продолжила Белла, подавшись вперед. В ее голосе не было игривости, только сухой, деловой расчет. — Роль — моя пара. Внимательная, тихая, с чувством юмора, но без пошлости. Никакого секса, никаких прикосновений без согласия. Ты будешь есть дорогую еду, пить дорогое вино, улыбаться старому чудаку и изображать, что я не социопатка. Все. Гермиона покраснела. Но не смущенно, она вообще редко смущалась, а скорее от возмущения, которое разгоралось в груди как пожар. — Я не проститутка, мисс Блэк, — сказала она, и голос ее стал тверже, чем обычно. — Я танцовщица. Есть принципиальная разница. — Я уже сказала: никакого секса. Физического контакта минимум. Ты будешь изображать романтический интерес, не более того. Я не покупаю тебя. Я покупаю твое время и актерские способности. — Беллатрикс выдержала паузу. — Есть разница. Гермиона сжала челюсть. Она узнала эту женщину, «Блэк энд Ко», вторая полоса юридических журналов. Читала о ней статью на прошлой неделе между парами. «Самая опасная женщина в британской юриспруденции». «Ее контракты пишут кровью». «Она никогда не проигрывает». И вот эта женщина сейчас сидит напротив и предлагает ей… работу актрисой? Или что-то более странное? — Это… необычная просьба, — выдавила Гермиона. — Я необычный клиент. — Беллатрикс улыбнулась — той улыбкой, которая у ее оппонентов вызывала желание немедленно капитулировать. Но Гермиона не была ее оппонентом. Пока нет. Тут вмешалась Нарцисса, все еще стоя у окна: — Гермиона, ты можешь отказаться. Это не повлияет на твое положение в клубе. Но я рекомендую хотя бы выслушать условия полностью, прежде чем принимать решение. Гермиона перевела взгляд с одной Блэк на другую. От холода Нарциссы до огня Беллатрикс. Сестры, такие разные, но одинаково пугающие. — Хорошо. Я слушаю условия. И Беллатрикс начала рассказывать. Она рассказала о Дамблдоре, старом юристе с причудами, о его требовании «семейных ценностей», о том, что сделка на сотни миллионов фунтов висит на волоске из-за того, что у нее нет кольца на пальце и улыбающейся фотографии с пикника. Рассказала без прикрас, без попытки казаться лучше или более романтичной. Просто факты: клиент, требования, бюджет, риски. — Мне не нужна любовь, Грейнджер, — закончила Белла. — Мне нужна иллюзия. Ты умеешь создавать иллюзии. Я видела твой танец. Ты заставила зал поверить, что ты, что-то неземное. Сможешь заставить одного старика поверить, что мы с тобой пара? Гермиона молчала долгую минуту. В голове щелкали счета: аренда, стипендия, учебники, новый семестр, возможность не брать дополнительные смены, возможность выспаться хотя бы раз… — Я подумаю, — сказала она наконец. — Нет, — отрезала Беллатрикс. — Ты примешь решение сейчас. Или мы договариваемся, или я ухожу искать дальше. У меня нет времени на размышления. — У вас нет времени, а у меня есть принципы, — Гермиона встала, подхватив сумку. Ее голос был тихим, но в нем звенел металл. — Я не буду принимать такое решение сгоряча. Мне нужно посоветоваться с подругами. Я дам ответ завтра. До свидания, мисс Блэк. И она вышла, оставив Беллатрикс с открытым ртом. — Я же говорила, — сказала Нарцисса, отпивая чай. — Она тебе откажет. — Она еще не отказала. Она сказала «подумаю». Это не отказ. — Для тебя, конечно же, нет, — вздохнула Нарцисса. — Боже, Белла, ты когда-нибудь научишься слышать слово «нет»? — Когда оно будет сказано. А пока — нет.

***

В гримерке «Черной Гардении» царил тот особый хаос, который случается за час до открытия: Джинни красила ногти в кислотно-оранжевый, меняла цвет раз в три дня, потому что могла себе это позволить, Пэнси читала что-то на планшете, поджав губы, а Гермиона сидела перед зеркалом, не нанося макияж, а просто глядя в свое отражение. — Итак, — сказала Джинни, не отрываясь от ногтей. — Ты выглядишь так, будто увидела привидение. Рассказывай. Гермиона выдохнула и пересказала разговор. Слово за словом. Про Дамблдора, про ужины, про предложение Беллатрикс. Джинни перестала красить ногти. Пэнси отложила планшет. Наступила тишина, какую в этой комнате нельзя было услышать никогда, ни до, ни после. — Святые угодники, — выдохнула Джинни. — Беллатрикс Блэк? Та самая Беллатрикс Блэк, про которую пишут, что она однажды заставила взрослого мужчину плакать в переговорной? — Она самая, — мрачно кивнула Гермиона. Пэнси, прищурившись, изучала подругу. — Ты уже решила, да? — Нет, — слишком быстро ответила Гермиона. — Врешь, — спокойно сказала Пэнси. — Твое лицо говорит «да, но я боюсь себе в этом признаться». Твои глаза говорят «ей нужна помощь». А твои руки, они сейчас сжимают сумку так, будто это спасательный круг. Ты хочешь согласиться. Но тебе страшно. Гермиона опустила взгляд на свои побелевшие пальцы и заставила себя разжать хватку. — Она пугает меня, — призналась она тихо. — Не в том смысле, что я боюсь за свою безопасность. Она… она смотрит так, будто видит меня насквозь. И при этом, совершенно невыносима. Говорит так, будто весь мир должен ей по умолчанию. — Так и есть, — заметила Джинни. — Она — Беллатрикс Блэк. Ей мир и должен. Вопрос в другом: хочешь ли ты быть частью этого «мира» хотя бы на несколько вечеров? — Она платит в двадцать раз больше, — сказала Пэнси, которая всегда мыслила цифрами. — Грейнджер, ты считала? Двадцать. Ты закроешь долг за обучение не за один месяц. Ты купишь нормальную обувь. Ты перестанешь питаться одной гречкой и дошираком. — Я не ем доширак, — возразила Гермиона. — Ты ешь доширак. Я видела у тебя в шкафу три пачки. Не ври подругам. Гермиона покраснела. Это была правда. Больная, унизительная правда, которую она прятала под свитерами с высоким горлом и гордой улыбкой. — Дело ведь не только в деньгах, — сказала она. — А в чем? — Джинни отставила лак и повернулась к подруге всем телом. — В том, что она страшная? Не ври. — Я не… — Врешь, — хором сказали Пэнси и Джинни. Гермиона закрыла лицо руками. Потому что да. Беллатрикс Блэк была не просто красивой. Она была той красотой, от которой немеют, забывают, как дышать. Острые, как бритва, скулы. Губы, которые, наверное, умеют не только отдавать приказы. Руки с длинными пальцами, пианиста или хирурга, или того, кто привык держать мир за горло. И глаза, темные как ночное небо, в них хотелось смотреть и смотреть, даже зная, что можешь утонуть. — Она привлекает меня, — прошептала Гермиона сквозь пальцы. — Ладно? Привлекает. Но это не значит, что я готова… что я хочу… что я… — Что ты готова путать работу с чем-то настоящим? — мягко закончила Пэнси. Гермиона кивнула. — Послушай меня, — Пэнси подвинулась ближе и взяла подругу за руку. — Я знаю, что такое работать ради денег там, где другие работают ради удовольствия. Я знаю, как это, просыпаться и чувствовать, что твое тело — это не ты, а просто инструмент. Но здесь другое. Ты не продаешь себя. Ты продаешь иллюзию. И если ты можешь создать иллюзию на сцене, то ты сможешь создать ее и за ужином. — А если я влюблюсь? — вырвалось у Гермионы. Тишина стала абсолютной. Даже музыка из соседнего зала, казалось, замерла. — В нее? — переспросила Джинни с осторожностью, какую не ожидала бы от нее никто из посторонних. — В Блэк? — Я не знаю, — Гермиона убрала руки от лица. В ее карих глазах стояли слезы. — Я не знаю, что со мной происходит. Я видела ее два раза в жизни, в ВИП-ложе, когда танцевала. Она смотрела на меня так… как никто никогда не смотрел. Не как на тело. Как на загадку. И я… — Ты хочешь, чтобы она продолжала смотреть, — поняла Джинни. — Да. Боже, да. Это ужасно. Это непрофессионально. Это глупо. — Это человечно, — поправила Пэнси. — И это не значит, что ты должна отказываться от предложения. Это значит, что ты должна быть осторожна. И мы будем рядом. — Мы? — Гермиона подняла глаза. — Конечно, мы, — фыркнула Джинни. — Ты думаешь, я позволю тебе одной идти на ужин с этой акулой? Я буду твоим агентом, телохранителем и моральной поддержкой. Пэнси — финансовым консультантом и юристом. Вместе мы — команда. — Я не просила… — А мы и не ждали просьбы, — отрезала Пэнси. — Так что давай. Твой ответ. Ты согласна? Гермиона посмотрела на них. На рыжую бестию с оранжевыми ногтями, которая готова была разорвать любого за нее. На темноволосую женщину с тяжелой судьбой, которая научилась выживать и теперь учила этому подруг. Свою семью, которую выбрала сама. — Хорошо, — сказала она. — Но я составлю свой договор. В трех экземплярах. С пунктом о досрочном расторжении. И с правом на отказ в любой момент без объяснения причин. — Моя девочка, — усмехнулась Пэнси. — Юрист до мозга костей.

***

На следующий день Беллатрикс получила по электронной почте двенадцать страниц договора. Она сидела в своем кабинете с видом на Лондон, пила утренний кофе и читала, постепенно приподнимая бровь все выше и выше. Пункт 3.2: «Исполнитель имеет право отказаться от любого физического контакта, включая прикосновения к рукам, плечам и спине, без необходимости объяснения причин». Пункт 7.4: «Заказчик обязуется не появляться в состоянии алкогольного опьянения на мероприятиях, где присутствует Исполнитель, за исключением случаев, когда это является частью делового этикета и согласовано заранее». Пункт 12.1: «В случае, если Заказчик нарушает личные границы Исполнителя, договор расторгается автоматически, а Исполнитель сохраняет право на полную оплату всех запланированных встреч». — Она серьезно? — спросила Беллатрикс у пустого кабинета. В ответ пришло короткое сообщение от Гермионы: «Абсолютно. Подписывайте». Она подписала. И отправила скан обратно меньше чем через час, с одной правкой в пункте 8.2: вместо «Исполнитель обязуется носить одежду, предоставленную Заказчиком» стало «Заказчик предоставляет гардероб, соответствующий статусу мероприятий, с правом Исполнителя на согласование каждого предмета». — Она не просто умная, — пробормотала Белла, глядя в экран. — Она опасная. И почему-то это вызывало не раздражение, а странное, теплое чувство в груди. Что-то вроде предвкушения. Через два дня начались репетиции. Беллатрикс настояла на пяти встречах до первого ужина. «Чтобы привыкнуть друг к другу, — сказала она. — Чтобы не выглядеть как чужие люди, которые встретились впервые в жизни». Они встречались в нейтральных местах: дорогие, но не пафосные рестораны, закрытые террасы отелей, частные комнаты в книжных магазинах, это был пункт Гермионы, от которого Белла закатила глаза, но согласилась. Первая встреча прошла в кафе внутри отеля «Савой». Гермиона пришла в своем обычном свитере и джинсах. Беллатрикс в идеально скроенном платье-футляре темно-вишневого цвета, которое стоило больше, чем аренда Гермионы за полгода. — Ты так и собираешься ходить в этом? — спросила Белла вместо приветствия. — Я собираюсь ходить в том, в чем мне удобно, — ответила Гермиона, садясь напротив. — Это не деловая встреча, мисс Блэк. Это репетиция. Мы учимся разговаривать друг с другом. — Учимся разговаривать? — Беллатрикс усмехнулась. — Я умею разговаривать, Грейнджер. Я делаю это за деньги и очень хорошо. — Вы умеете вести переговоры. Это не то же самое, что обычный разговор. Попробуйте спросить меня, как прошел мой день. — Как прошел твой день? — послушно спросила Белла, но с таким видом, будто ее заставляют есть лимоны. — Спасибо, хорошо. Сегодня была лекция по контрактному праву. Мы разбирали кейс о недействительности сделок, совершенных под влиянием заблуждения. Я подумала о вас. — Обо мне? — Да. Вы производите впечатление человека, который никогда не действует под влиянием заблуждения. Только осознанно. С расчетом. Беллатрикс замерла. Это было… неожиданно. И лестно. И странно интимно, то, как эта девушка анализирует ее, как будто тоже читает насквозь. — Продолжай, — сказала она, откидываясь на спинку стула. — Что еще ты обо мне думаешь? И Гермиона продолжила. Она говорила о делах, которые вела Белла, о ее стиле переговоров, агрессивно-прецизионный, как у лучших хирургов, о ее интервью, она никогда не улыбается на камеру, и это работает лучше любой улыбки. К концу часа Беллатрикс поняла, что заговорилась. Не контролируя каждое слово, не просчитывая ходы на три шага вперед. Просто… разговаривала. С человеком, который ее не боялся и не пытался угодить. — Ты странная, Грейнджер, — сказала она, когда они выходили из отеля. — Я умная, — поправила Гермиона. — Странность — это побочный эффект. Вторая встреча: ужин в итальянском ресторане. На этот раз Белла принесла с собой планшет с фотографиями Дамблдора, его помощников, его привычек. — Он любит, когда ему задают вопросы о прошлом. Он терпеть не может, когда перебивают. Он ценит чувство юмора, но не терпит пошлости. И он обожает смотреть на то, как пары взаимодействуют друг с другом. Мы должны выглядеть естественно. — Естественно, — повторила Гермиона. — И как вы представляете себе наше естественное взаимодействие? — Как на свидании. — Я не знаю, как вы ведете себя на свиданиях, мисс Блэк. Судя по тому, что я читала в таблоидах, вы ведете себя… агрессивно-соблазнительно. Беллатрикс чуть не поперхнулась вином. — Таблоиды врут. — Таблоиды преувеличивают. Но не врут, — спокойно возразила Гермиона. — У вас была интрижка с той певицей, с моделью, с адвокатессой из конкурирующей фирмы. Все они говорили об одном и том же: вы страстны, но холодны. Вы берете, но не отдаете. — И ты веришь сплетням? — Я верю фактам. Факт: ни одна из этих женщин не осталась с вами дольше двух месяцев. Беллатрикс замолчала. Потому что это была правда. Больная, неудобная правда, которую она привыкла игнорировать. — Что ты предлагаешь? — спросила она тихо. — Чтобы на этих ужинах я не была вашей любовницей. И даже не была вашей девушкой. Пусть я буду… вашим другом. Которому вы доверяете. Который понимает вас с полуслова. Это будет выглядеть более естественно, чем попытки изображать страсть, которой нет. — А если я захочу изображать страсть? — вырвалось у Беллы прежде, чем она успела подумать. Гермиона посмотрела на нее долгим, тяжелым взглядом. В ее карих глазах что-то мелькнуло: испуг, интерес, надежда. — Тогда, мисс Блэк, я напомню вам пункт 3.2 нашего договора, — сказала она и в голосе ее прозвучала сталь. — И мы продолжим работать в рамках профессиональной этики. После этой встречи Беллатрикс вернулась домой и долго сидела в темноте гостиной, глядя на огни ночного города. Ей было сорок два года. Она выиграла сотни дел, разорила десятки компаний, переспала с тремя десятками женщин. И впервые в жизни она чувствовала, что встретила кого-то, кто не просто не боится ее, а смотрит прямо в душу и говорит: «Ты можешь быть лучше. Если захочешь». Это было страшно. Это было необходимо.

***

На третьей встрече Беллатрикс объявила: — Сегодня мы едем за покупками. Гермиона, которая ждала очередной репетиции в кафе, уставилась на нее с недоумением. — Простите? — Твой гардероб, Грейнджер. Он никуда не годится для ужинов с Дамблдором. — Белла окинула взглядом свитер и джинсы Гермионы. — Ты одеваешься как… как… — Как студентка, у которой нет денег? — спокойно подсказала Гермиона. — Потому что я студентка, у которой нет денег. — Поэтому у тебя теперь есть я. Вставай. Машина ждет. Гермиона хотела возразить, у нее была лекция через два часа, она не могла позволить себе пропускать, тем более для шопинга с женщиной, которая платила ей за притворство. Но Беллатрикс не терпела возражений. — Лекцию ты не пропустишь, — сказала она, будто прочитав мысли. — Мы управимся за час. Я уже посмотрела твое расписание. — Вы посмотрели мое расписание? — Я посмотрела все, что можно посмотреть о тебе в открытых источниках, Грейнджер. Твое расписание было самым легким. — Белла поднялась из-за стола. — Идем. И не спорь. Я сказала «идем», и ты идешь. Гермиона пошла. Отчасти потому, что спорить с Беллатрикс Блэк было бесполезно. Отчасти, потому, что ей вдруг стало интересно, что произойдет дальше. Они приехали в бутик на Бонд-стрит, где пахло деньгами, кожей и чем-то неуловимо дорогим, как первая строчка контракта с семизначной суммой. Персональный стилист, высокая женщина с лицом, не выражающим ничего, уже ждала их с шампанским и каталогами. — Мы ищем вечерние платья для деловых ужинов, — объявила Белла, опускаясь в кресло, как королева на трон. — Элегантные, дорогие, но не вызывающие. И повседневную одежду для прогулок и пикника. И белье. — Белье? — переспросила Гермиона, чувствуя, как щеки заливает краска. — Дамблдор, может быть и старый чудак, но он не слепой. Если твое белье будет просвечивать через блузку, это произведет не то впечатление. У тебя должно быть все идеально. — Беллатрикс повернулась к стилисту. — Принесите нам линейку La Perla. Базовые цвета: черный, бежевый, темно-синий. — Мисс Блэк, — начала Гермиона, пытаясь сохранить остатки достоинства. — Я могу позволить себе купить один-два наряда из моего гонорара. Нет необходимости… — Я не обсуждаю, — отрезала Белла. — Это не твои деньги. Это мои инвестиции. Если ты будешь выглядеть как студентка на собеседовании в «Старбакс», Дамблдор не поверит, что ты можешь быть моей парой. А если он не поверит, сделка сорвется. Так что закрой рот и примеряй. Гермиона закрыла рот. Но не из-за приказа. А потому что в голосе Беллатрикс прозвучало что-то странное, не просто деловой расчет, а… забота? Или хотя бы ее подобие. Первое платье, которое принесла стилист, было изумрудно-зеленым, шелковым, с длинными рукавами и вырезом до середины спины. Гермиона надела его и вышла из примерочной, чувствуя себя голой, хотя платье закрывало больше, чем ее сценические наряды. Беллатрикс смотрела на нее с кресла, не двигаясь. — Повернись, — сказала она. Гермиона повернулась. — Еще раз. Повернулась еще. — Нет, — сказала Белла наконец. — Зеленый не твой цвет. Он делает тебя старше. Ты не должна выглядеть старше. Ты должна выглядеть как молодость, которую я… которую можно ценить. Гермиона не поняла последней фразы, Блэк запнулась и отвела взгляд. — Сними. Принесите синее. Или серое. Так продолжалось два часа. Два часа примерок, споров, отказа. Гермиона никогда не думала, что можно так много спорить о длине рукава или оттенке пудры. Белла была дотошна, как… как юрист, которому платят за каждую запятую. Она обращала внимание на то, как ткань лежит на плечах, как свет падает на лицо, как двигаются руки в платье. — Одежда должна быть удобной, — сказала она, когда Гермиона в десятый раз вышла из примерочной. — Если тебе будет неудобно, ты будешь отвлекаться на одежду, а не на Дамблдора. А ты должна быть полностью сосредоточена на нем. В итоге выбрали три вечерних платья: темно-синее бархатное с закрытым верхом, но с разрезом до бедра; серое шелковое, струящееся, как вода, с открытыми плечами; и черное, строгое, почти аскетичное, но с вырезом на спине, который начинался у лопаток и заканчивался у поясницы. — В этом ты будешь на ужине с самым важным партнером, — сказала Белла, касаясь пальцем выреза на спине. — Спина — это эрогенная зона, о которой все забывают. Дамблдор не забудет. И запомнит, что ты не просто красивое лицо. Гермиона стояла перед зеркалом в черном платье, чувствуя прохладное прикосновение пальцев Беллы к своей коже, и понимала, что краснеет. Не от смущения. От возбуждения. «Это работа, — напомнила она себе. — Только работа». Но когда она встретилась взглядом с Беллатрикс в отражении зеркала, она увидела там что-то, что не имело никакого отношения к работе. То же самое, что было у них в клубе. Тот же огонь. Та же жажда. «Она хочет меня», — поняла Гермиона с ледяной ясностью. — «Не как актрису. Как женщину». И это знание пугало ее больше, чем любой пункт договора. А параллельно шла жизнь. Обычная, скучная, настоящая. Гермиона ходила на лекции, сдавала эссе, получала пятерки, потому что, несмотря ни на что, оставалась отличницей. Днем она была тихой Грейнджер, которая сидит на первой парте и задает преподавателям неудобные вопросы. — Ты выглядишь уставшей, — заметил однажды профессор Флитвик, принимая у нее курсовую. — Не перегружай себя, Гермиона. Ум — это ресурс, который нужно беречь. — Я в порядке, профессор, — ответила она с улыбкой, пряча под ней бессонные ночи, проведенные за учебниками после смен в клубе и репетиции с Беллатрикс, которые отнимали все больше времени. Джинни училась в том же университете, факультет журналистики, отделение расследований. Они вместе ходили в библиотеку, вместе пили дешевый кофе из автомата, вместе смеялись над тем, как однокурсники строили глазки Гермионе, не зная, что она танцует по ночам в клубе. — Тот парень с экономического опять на тебя смотрит, — шептала Джинни, кивая в сторону симпатичного блондина с учебником макроэкономики. — Он смотрит на всех, — отмахивалась Гермиона. — У него тик. — У него не тик, у него эрекция. Это разные вещи. — Джинни! — Что? Я просто констатирую факт. Ты красивая, Грейнджер. Даже в этом ужасном свитере, который ты носишь уже три года. — У меня нет денег на новый свитер. — У тебя скоро будут деньги на десять новых свитеров, если ты согласишься на это безумное предложение Блэк. Гермиона замолкала. Потому что это была правда. Деньги, вот что решало. Не любовь, не принципы, не гордость. Деньги. Те самые, которых никогда не хватало. Пэнси приезжала в общежитие редко, у нее была своя студия, и она предпочитала одиночество компании, за исключением тех случаев, когда подруги настаивали. Тогда она появлялась с бутылкой вина и саркастическими комментариями обо всем на свете. — Твой договор с Блэк шедевр, — сказала она однажды, изучая распечатку. — Я бы сама не составила лучше. Разве что добавила бы пункт о моральной компенсации в случае публичного унижения. — Ты думаешь, она способна на публичное унижение? — Я думаю, что она способна на все. — Пэнси отпила вино и посмотрела на Гермиону с той серьезностью, которая появлялась у нее раз в месяц. — Поэтому будь осторожна. Не влюбись. — Я не влюблюсь, слишком быстро — ответила Гермиона. — Вот именно, — усмехнулась Пэнси. — «Слишком быстро» это всегда «уже влюбилась». Помяни мое слово, Грейнджер. Эта женщина разобьет тебе сердце. — Она не может разбить то, что я не даю. — Может. И разобьет. Но я буду рядом, чтобы собрать осколки. И в этом было вся Пэнси, жесткая, циничная, но готовая прийти на помощь в любую минуту.

***

За день до первого ужина Беллатрикс прислала сообщение: «Встречаемся в отеле «Ритц» в 18:00. Будь готова к 17:30. Я пришлю машину». Гермиона сидела в своей комнате в общежитии, разглядывая три платья, висящие на дверце шкафа, Белла настояла, чтобы она забрала их с собой, «Ты должна привыкнуть к ним, они не должны висеть в моем офисе, как вещественные доказательства». Рядом стояли три пары туфель: на низком каблуке, на среднем и на высоком. Белла сказала: «Ты должна уметь ходить в любой обуви. Никогда не знаешь, куда заведет тебя деловой ужин». «Деловой ужин», — мысленно повторила Гермиона. А не свидание. Не романтический вечер. Работа. Она набрала номер Джинни. — Я боюсь, — сказала она без предисловий. — Я знаю, — ответила Джинни. В ее голосе не было обычной бодрости, только спокойная уверенность. — Ты справишься. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты Гермиона Грейнджер. Ты справлялась с большим. С экзаменами, с долгами, с работой в клубе, с тем, что твои родители не понимают, почему ты не можешь просто «найти нормальную работу». Ты справишься и с этим. — А если я сделаю что-то не так? Если Дамблдор поймет, что мы не настоящие? — Тогда вы придумаете новую легенду. Или Блэк найдет другую актрису. Но, честно? Я видела, как она на тебя смотрит. Эта женщина не отпустит тебя, даже если ты облажаешься. Она слишком… заинтересована. — Джинни! — Что? Я просто говорю, что вижу. Ты не слепая. Ты тоже видишь. Гермиона замолчала. Потому что да. Видела. Каждый раз, когда Белла смотрела на нее, на примерках, на репетициях, на коротких встречах, которые становились все длиннее и все менее похожими на работу. Видела этот взгляд, голодный, жадный, но сдержанный, как будто Беллатрикс боялась спугнуть дичь, если сделает резкое движение. — Я не знаю, что с этим делать, — призналась Гермиона. — Пока ничего, — посоветовала Джинни. — Сыграй свою роль. Получи деньги. Закрой долги. А потом посмотришь. Может, это просто мимолетное увлечение. Может, нет. Но не принимай решений, пока не закончится контракт. — Ты права. — Я всегда права. — Джинни усмехнулась. — Спокойной ночи, Джинн Ровно в 17:30 черный «Mercedes» с тонированными стеклами остановился у общежития. Гермиона, уже одетая в серое шелковое платье с открытыми плечами, села на заднее сиденье, стараясь не помять ткань. — Пристегнись, — раздался голос справа. Гермиона вздрогнула и повернула голову. Беллатрикс уже сидела в машине, в черном костюме, с расстегнутой верхней пуговицей белой рубашки, открывающей ложбинку между ключицами. Никаких украшений, кроме маленьких бриллиантов в ушах. Волосы распущены, темные, блестящие, падающие на плечи тяжелыми волнами. — Вы… вы здесь? — глупо спросила Гермиона. — Машина моя, — пожала плечами Белла. — Как же я еще поеду? На такси? Она окинула Гермиону взглядом с головы до ног. Долгим. Оценивающим. Но в конце этого взгляда что-то дрогнуло, как будто стена, за которой Белла пряталась все эти недели, дала маленькую трещину. — Ты выглядишь… — Белла замолчала, подбирая слово. — Приемлемо. — Приемлемо? — Гермиона подняла бровь. — Я провела два часа, готовясь к этому вечеру, а вы говорите «приемлемо»? — Хорошо. Ты выглядишь больше чем приемлемо. — Белла отвела взгляд и посмотрела в окно. — Ты выглядишь так, что я… что Дамблдор будет впечатлен. Гермиона заметила оговорку. «Что я», хотела сказать Беллатрикс, но не сказала. Спрятала, как всегда прятала все настоящее за колючей проволокой сарказма. — Спасибо, — сказала Гермиона мягко. — Вы тоже хорошо выглядите. — Я всегда хорошо выгляжу, — фыркнула Белла, но в ее голосе не было обычной резкости. Они ехали молча. Город за окном плыл мимо: огни, люди, жизнь. А внутри машины было тихо и странно интимно, как в капсуле, отрезанной от всего мира. Перед отелем Беллатрикс вдруг повернулась к Гермионе и взяла ее за руку. — Слушай меня, — сказала она, и в ее голосе не было ни насмешки, ни высокомерия. Только абсолютная, холодная серьезность. — Мы входим вместе. Ты улыбаешься мне. Ты держишь меня под локоть, но нежно, не как полицейский. Ты говоришь только то, что мы репетировали. Никакой импровизации. — Я поняла. — И главное, — Белла сжала ее пальцы чуть сильнее, — если я сделаю что-то не так, не поправляй меня при нем. Мы обсудим это потом. Хорошо? — Хорошо. — Ты готова? — Нет, — честно сказала Гермиона. — Но сделаю вид, что готова. Это моя работа. Беллатрикс посмотрела на нее долгим взглядом, и в этом взгляде была такая тоска, такая жажда, что Гермиона на секунду забыла, как дышать. — Тогда идем, — сказала Белла, отпуская ее руку. — Время делать историю. Они вышли из машины. Гермиона взяла Беллу под локоть, нежно, как учили. Белла выпрямила спину, подняла подбородок, натянула на лицо маску ледяного спокойствия. И они вошли в ресторан «Золотой снитч», где их уже ждал Альбус Дамблдор, с хитрой улыбкой, разноцветными носками и чашкой чая, который, казалось, дымился даже без горячей воды. — Беллатрикс, моя дорогая, — сказал он, поднимаясь навстречу. — И это, должно быть, та самая Гермиона, о которой вы мне столько рассказывали. Гермиона улыбнулась своей самой лучшей улыбкой, той, которую она использовала на сцене, когда хотела, чтобы зал влюбился в нее с первого взгляда. — Очень приятно познакомиться, мистер Дамблдор. Белла так много о вас рассказывала, что я чувствую, будто уже знаю вас годы. Беллатрикс, стоящая рядом, чуть заметно сжала ее ладонь, знак одобрения. И только ветер знал с террасы знал, что этот жест был не только про работу.

Ресторан «Золотой снитч» располагался на седьмом этаже здания с видом на Темзу, такой же старый, эксцентричный и неудобный, как его самый постоянный гость. Официанты передвигались бесшумно, как призраки, а столики стояли на таком расстоянии друг от друга, что можно было обсуждать государственные тайны, не опасаясь подслушивания. Дамблдор выбрал круглый столик у окна, «чтобы все видели друг друга, моя дорогая, круглые столы способствуют честности». Беллатрикс ненавидела круглые столы. За ними невозможно было спрятаться. Но она улыбнулась, своей дежурной, светской улыбкой, которую репетировала перед зеркалом двадцать лет, и помогла Гермионе сесть. — Садись, дорогая, — сказала она, отодвигая стул. Жест был старомодным, почти театральным, но Дамблдор одобрительно кивнул. — Ах, какие манеры! В наше время молодые люди забывают, что такое галантность. А вы, Беллатрикс, помните. Это меня радует. — Я стараюсь, — ответила Белла, занимая место рядом с Гермионой, достаточно близко, чтобы их плечи почти касались, но не настолько, чтобы это выглядело наигранно. Гермиона чувствовала тепло ее тела через тонкий шелк платья и пыталась не думать о том, как это тепло действует на нее. «Работа, — повторяла она мысленно. — Ты на работе. Это деловой ужин. Твоя задача — улыбаться и выглядеть влюбленной». — Итак, Гермиона, — Дамблдор взял меню, но смотрел поверх него, поверх очков-половинок, которые придавали ему сходство с добрым дедушкой из рекламы страховых компаний. — Белла рассказала, что вы учитесь на юридическом. Какой у вас любимый предмет? — Контрактное право, — ответила Гермиона без колебаний. — Мне нравится, как формальные условия могут отражать реальные намерения сторон. И как маленькая запятая может изменить смысл целого абзаца. — О, — Дамблдор улыбнулся, и его улыбка стала шире. — Вы из тех, кто читает условия договора перед тем, как нажать «согласен». Редкий вид в наше время. — Я из тех, кто составляет эти условия, — поправила Гермиона. — Когда-нибудь. Беллатрикс бросила на нее быстрый взгляд, смесь гордости и удивления. Они не репетировали этот ответ. Гермиона импровизировала. И попала в точку. — Белла, вы нашли не просто красивую девушку, — сказал Дамблдор, обращаясь к ней, но не сводя глаз с Гермионы. — Вы нашли личность. Это дорогого стоит. — Я знаю, — ответила Белла, и в ее голосе прозвучало что-то, что Гермиона не могла идентифицировать. Не гордость. Не собственничество. Что-то более глубокое. Что-то похожее на… благодарность. Они заказали еду. Беллатрикс — стейк с кровью, конечно, с кровью, подумала Гермиона, Дамблдор — рыбу, «в моем возрасте нужно беречь сердце, хотя оно у меня все еще молодое», Гермиона — пасту с трюфелем, потому что это было единственное блюдо в меню, которое она могла произнести без запинки на итальянском. И потек разговор, неспешный, как река, с поворотами и течениями. Дамблдор спрашивал о ее семье, родители-дантисты, не понимающие, зачем их дочери юриспруденция, когда можно было бы просто выйти замуж, о ее планах, стажировка в крупной фирме, потом своя практика, потом, возможно, преподавание, о ее отношении к жизни, «честность — это единственная роскошь, которую я могу себе позволить». Беллатрикс молчала большую часть времени, только иногда вставляла короткие замечания, одобрительные или ироничные, но всегда уместные. Гермиона заметила, как она следит за реакциями Дамблдора, как корректирует свое поведение под его настроение. Профессионал. Хищник, который знает, что добыча не терпит спешки. — А как вы познакомились? — спросил Дамблдор, когда подали десерт, лимонный тарт с меренгой. Гермиона и Беллатрикс обменялись взглядами. Тоже репетировали. — На благотворительном вечере, — ответила Белла. — В пользу юридической клиники. Гермиона помогала организовывать, а я… я была спонсором. — И вы увидели ее и поняли? — Не сразу, — вмешалась Гермиона. Ее голос звучал мягко, почти мечтательно, она репетировала эту интонацию перед зеркалом. — Сначала мы спорили. О способах помощи. Она предлагала финансирование, я говорила, что одними деньгами проблему образования не решить. — А потом? — А потом она угостила меня кофе, — сказала Белла и в ее голосе вдруг проскользнула нотка… нежности? — И мы проговорили до полуночи. О праве, о справедливости, о том, почему люди боятся перемен. — И вы не поцеловались в тот вечер? — Дамблдор смотрел поверх очков с неприкрытым любопытством. — Нет, — сказала Гермиона. — Да, — сказала Белла одновременно. Они посмотрели друг на друга. Гермиона с удивлением, Беллатрикс с вызовом. — То есть как да? — переспросила Гермиона. — Этого не было в… Она вовремя остановилась. Чуть не сказала «в сценарии». — В моих воспоминаниях, — закончила она, краснея. Беллатрикс улыбнулась, той самой улыбкой, которую Гермиона видела один раз, в примерочной. Теплой, почти уязвимой. — Потому что я поцеловала тебя, когда ты уснула, — сказала она тихо. — Ты так мило свернулась калачиком на диване в моем кабинете и я не удержалась. В губы. Один раз. Гермиона потеряла дар речи. Этого не было. Они не договаривались. Это была ложь. Красивая, романтичная ложь, которую Белла придумала на ходу. Но почему тогда сердце колотится так, будто это правда? Почему щеки горят, будто она действительно чувствовала эти губы на своих? — О, это прекрасно, — Дамблдор всплеснул руками и его глаза за стеклами очков заблестели. — Знаете, настоящая любовь всегда начинается с тишины. С того, что один смотрит на спящего другого и думает: «Как же я хочу, чтобы ты проснулся и увидел меня». Гермиона посмотрела на Беллу. Та отвела взгляд, сделала вид, что поправляет салфетку. Но в этом отведенном взгляде было столько правды, что Гермиона почувствовала, как что-то ломается у нее внутри. Стена. Маска. Правила. «Я в опасности», — подумала она. — «Я в большой опасности». Они вышли из ресторана почти в полночь. Дамблдор попрощался с ними на улице, поцеловав Гермионе руку, Беллатрикс едва заметно скривилась, но промолчала и крепко пожав ладонь Белле. — Вы мне нравитесь, — сказал он, глядя на них обоих. — Обе. Но следующий ужин будет сложнее. Я приглашу своих партнеров. Они… менее романтичны, чем я. Будьте готовы. — Мы будем готовы, — ответила Белла. В машине воцарилось молчание. Гермиона смотрела в окно на проплывающие огни и чувствовала, как напряжение покидает тело волнами. Плечи опустились, спина больше не была идеально прямой, ноги заныли в туфлях на каблуках. — Ты хорошо справилась, — сказала Беллатрикс, не глядя на нее. — Лучше, чем я ожидала. — Спасибо, — ответила Гермиона. — Но зачем вы сказали про поцелуй? Этого не было. Мы не репетировали. Я могла запутаться. — Не могла. Ты слишком умна, чтобы запутаться. — Белла повернулась к ней. В свете фонарей ее лицо было резким, почти болезненно красивым. — И это была правда. — Что? — Не всякая ложь — ложь, Грейнджер. Иногда это… предвидение. Гермиона медленно моргнула. — Вы хотите сказать, что хотели бы поцеловать меня? — Я хочу сказать, — Беллатрикс подалась вперед, сокращая расстояние между ними до опасного минимума, — что если мы будем продолжать в том же духе, то это случится. Обязательно. И я хотела, чтобы ты была готова. Не удивлялась, не пугалась, не сбегала. — Пункт 3.2, — прошептала Гермиона, чувствуя запах духов Беллы, перец, кожа, что-то темное и сладкое одновременно. — К черту пункт 3.2, — ответила Белла, но не двинулась дальше. Она смотрела, в глаза, в губы, снова в глаза. — Я не прикоснусь к тебе без разрешения. Никогда. Я дала слово. Но я не могу контролировать то, что говорю. И то, что… чувствую. — Что вы чувствуете? — Это не входит в наш договор. — Я спрашиваю не как исполнитель, — Гермиона сама не узнала свой голос, низкий, хриплый, почти чужой. — Я спрашиваю как… как человек, которому нужно знать, с чем она имеет дело. Беллатрикс откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Ее профиль на фоне ночного города казался высеченным из мрамора, прекрасным и холодным. — Я чувствую, что ты — единственная, кто не смотрит на меня как на монстра, — сказала она тихо. — Что ты видишь во мне не только Беллатрикс Блэк, акулу, стерву, юриста-убийцу. Ты видишь… усталую женщину, которая слишком долго играла роль, чтобы помнить, каково это — не играть. — Я вижу, — прошептала Гермиона. — И это пугает меня до чертиков. — Белла открыла глаза, и в них стояла такая неприкрытая надежка, что у Гермионы защемило грудь. — Потому что если ты увидишь меня настоящую, ты можешь разочароваться. Или, что хуже, пожалеть. Я не вынесу жалости. Особенно от тебя. — А если я не разочаруюсь? И не пожалею? — Тогда, Грейнджер, — Беллатрикс улыбнулась, криво, горько, по-настоящему, — у нас будут большие проблемы. Машина остановилась у общежития. Гермиона не двигалась. Она смотрела на женщину рядом, на ту, которую боялась, презирала, желала, не понимала. И впервые за все время их странного, вывернутого наизнанку знакомства она почувствовала не страх, а сострадание. Не жалость — сострадание. Разница огромна. — Можно я задам вам один вопрос, не по договору? — спросила она. — Валяй. — Почему вы не нашли кого-то другого? Профессиональную актрису, например. Или модель. Или… кого угодно, кто был бы проще меня. Беллатрикс задумалась. Настоящая, живая заминка, не отрепетированная. — Потому что я посмотрела на тебя и поняла: если я сделаю это с кем-то другим, я буду врать себе вдвойне. А с тобой… с тобой хотя бы есть шанс, что ложь станет правдой. Гермиона вышла из машины на ватных ногах. Она поднялась в свою комнату, разделась, легла в кровать и долго смотрела в потолок, прокручивая в голове этот разговор. «Ложь станет правдой». Что она имела в виду? Что Белла хочет, чтобы они стали настоящей парой? Что она… влюбляется? Гермиона натянула одеяло до подбородка и прошептала в темноту: — Боже, что же я творю. Ответа не было. Только сосед сверху начал играть на гитаре что-то грустное и тягучее, как поздняя осень.

***

В восемь утра пришло сообщение от Беллатрикс: «Доброе утро. Сегодня в 14:00 репетиция. Тема: поведение на публике в неформальной обстановке. Пиджаки и галстуки не требуются. Жду в своем офисе. Кофе будет». Гермиона прочитала сообщение три раза, пытаясь найти в нем след вчерашней уязвимости. Не нашла. Только сухой деловой тон, идеальные запятые, никаких смайликов. — Профессионал, — пробормотала она, откладывая телефон. — Чертов профессионал. Днем она приехала в офис «B.B. Legal & Domination», здание из стекла и бетона, которое выглядело как тюрьма для бедных, но стоило как дворец для богатых. На ресепшене ее встретила женщина с лицом, не выражающим эмоций, провела на лифте до последнего этажа и открыла дверь в кабинет. Беллатрикс сидела за огромным столом из темного дуба, заваленным бумагами. На ней была простая черная водолазка и брюки, никаких костюмов, никакой брони. Волосы собраны в низкий хвост. Без макияжа она выглядела моложе, но не менее опасно. — Проходи, — сказала она, не поднимая головы. — Садись. Кофе на столике у окна. Гермиона взяла чашку, черный кофе, без сахара, с кардамоном, так она любила, откуда Белла знала? И села в кресло напротив стола. — Вы вчера… — Я знаю, что я сказала вчера, — перебила Белла, поднимая взгляд. Ее серые глаза были спокойны, как озеро после бури. — И не возьму свои слова обратно. Но сегодня рабочий день. И у нас есть задачи. — Какие? — Дамблдор приглашает нас на пикник через две недели. Не с партнерами, с семьей. Его внучка будет там. Она — журналистка. Очень въедливая. Мы должны быть безупречны. — И что вы предлагаете? — Я предлагаю тебе провести следующие две недели, изучая мою жизнь. — Белла встала и подошла к окну, встав к Гермионе спиной. — Мои привычки, мои вкусы, мои слабости. Чтобы ты могла отвечать на вопросы о том, «какую музыку любит Белла», не запинаясь. — А какую музыку вы любите? — Классику. Рахманинов. И джаз, когда никто не слышит. — А ваши слабости? — Кофе. Сигарами иногда балуюсь, но я бросила на постоянку. И женщины с карими глазами и неправильным отношением к авторитетам. Гермиона покраснела. Снова. Она делала это с Беллой чаще, чем за всю предыдущую жизнь. — Вы флиртуете со мной, мисс Блэк. — Я репетирую, Грейнджер. Потому что на пикнике Дамблдор будет ждать, что мы ведем себя как влюбленная пара. А влюбленные пары флиртуют. — Они также спорят, — заметила Гермиона. — И мирятся. И иногда не разговаривают друг с другом. — Ты права. — Белла повернулась к ней, скрестив руки на груди. — Поэтому сегодня мы будем ссориться. — Что? Зачем? — Чтобы понять, как мы выглядим со стороны, когда нам плохо друг с другом. Дамблдор не идиот. Если мы всегда будем идеальными, он заподозрит неладное. Мы должны быть живыми. А живые люди ссорятся. — О чем мы будем ссориться? — Например, о том, что ты носишь эту ужасную бижутерию. — Белла кивнула на маленькие жемчужные серьги Гермионы. — Настоящие женщины носят настоящие украшения. — У меня нет денег на настоящие! — У тебя есть я. И это не повод для гордости, Грейнджер, это повод для благодарности. — Я не хочу ваших подарков! — А я не спрашиваю, хочешь ты или нет. Я сказала — носишь. И ты носишь. Точка. Гермиона вскочила с кресла. Ее глаза горели. — Вы не можете мне указывать! У нас договор! Там нет пункта об украшениях! — Тогда я добавлю его прямо сейчас, — Белла подошла к столу, взяла ручку и написала что-то на полях контракта. — Пункт 15.1: «Заказчик имеет право дарить подарки Исполнителю, а Исполнитель обязуется их принимать без возражений». — Это незаконно! Вы не можете менять договор в одностороннем порядке! — Могу, если исполнитель не возражает. — А я возражаю! — Вот видишь? — Белла отложила ручку и улыбнулась. — Мы уже ссоримся. И выглядит это вполне естественно. Гермиона замерла, осознав, что ее развели как ребенка. — Вы… вы подстроили это, — сказала она, садясь обратно. — Я провоцирую тебя, — поправила Белла. — Это разные вещи. Я хочу знать, как ты реагируешь на давление. И твоя реакция, быстрая, горячая, но контролируемая, мне нравится. — Вам нравится, когда вам возражают? — Мне нравится, когда возражают умно. — Белла вернулась на свое место. — Знаешь, Грейнджер, большинство людей вокруг меня либо боятся, либо подлизываются. Ты не боишься и не подлизываешься. Ты споришь. И это… освежает. — Я не для того здесь, чтобы вас развлекать. — А для чего ты здесь? Гермиона замолчала. Потому что ответ был слишком сложным. Для денег. Для опыта. Для того, чтобы доказать себе, что она может. И еще, потому что ей нравилось быть рядом с Беллой. Нравилось чувствовать этот огонь, эту опасность, эту возможность разрушить все правила. — Я здесь, чтобы помочь вам получить компанию Дамблдора, — сказала она наконец. — Лжешь, — мягко сказала Белла. — Но ладно. Это мы пока оставим. Они провели следующие три часа, репетируя ссоры, примирения, неловкие паузы и внезапные моменты нежности. Белла учила Гермиону, как положить голову на плечо, чтобы это выглядело естественно, как взять за руку, не выглядя навязчивой, как смотреть в глаза с «тем самым» выражением. — Не как на врага, — поправляла Белла. — И не как на клиента. Смотри так, как будто я — единственный человек в комнате, который имеет значение. — Но это неправда, — возражала Гермиона. — А должна быть. На пикнике Дамблдор будет для тебя никем. Я — всем. Потому что мы пара. А пары смотрят друг на друга так, будто мир сузился до размеров одного человека. К концу репетиции Гермиона устала так, будто сдала три экзамена подряд. Она сидела в кресле, закрыв глаза, и чувствовала, как Белла накрывает ее плечи пледом. — Ты молодец, — сказала Белла тихо. — Я знаю, что это тяжело. Притворяться. — А вы умеете не притворяться? — Иногда. Очень редко. С тобой, тоже, иногда. Гермиона открыла глаза. Белла стояла рядом, смотря на нее сверху вниз и в этом взгляде не было ни игры, ни расчета. Только вопрос: «Можно мне остаться? Можно мне быть настоящей?» — Скажите что-нибудь настоящее, — попросила Гермиона. — Без договора. Без репетиций. Просто, что вы думаете. Беллатрикс помолчала, потом опустилась на корточки перед креслом, оказавшись на уровне лица Гермионы. — Я думаю, что ты слишком хороша для этого мира, — сказала она. — Слишком честна, слишком умна, слишком красива. И что я, черт возьми, не заслуживаю даже притворяться, что ты моя. — Мисс Блэк… — Белла. Пожалуйста. Когда мы одни просто Белла. — Белла, — повторила Гермиона, и это имя на ее губах прозвучало как заклинание. — А я думаю, что вы… что ты не такая плохая, как хочешь казаться. Что ты просто боишься. Всего. Всех. Себя. — И ты не боишься? — Боюсь. До ужаса. — Гермиона протянула руку и коснулась щеки Беллы, первый раз за все время сама, без просьбы, без договора. — Но, наверное, это и есть смелость? Делать что-то, даже когда страшно. Они замерли так на несколько секунд, Гермиона с рукой на щеке Беллы, Беллатрикс не дыша, с расширенными зрачками. А потом часы на стене пробили пол шестого и чары развеялись. — Мне нужно идти, — сказала Гермиона, убирая руку. — У меня смена в клубе. — Я отвезу. — Не надо. Я сама. Мне нужно… подумать. Белла встала, поправила водолазку, снова превращаясь в Беллатрикс Блэк, юриста, акулу, женщину из стали. — Завтра в это же время, — сказала она. — Будем репетировать танцы. — Танцы? — На пикнике будет музыка. Дамблдор обожает танцы. Мы должны уметь танцевать вместе. — Я умею танцевать. — Я знаю. Я видела. — Улыбка Беллы была почти печальной. — В этом вся проблема. Я видела, как ты танцуешь для других. А теперь будешь танцевать для меня. Гермиона вышла из кабинета на подкашивающихся ногах, чувствуя, что мир перевернулся, а правила, которые она так тщательно писала, превратились в пепел.

***

Той ночью Гермиона танцевала так, как никогда раньше. Что-то сломалось в ней, или, наоборот, собралось воедино. Она двигалась под музыку, как будто тело наконец перестало врать. Каждый изгиб, каждый шаг, каждый взгляд в зал, все было правдой. Никакой маски. Только она. Голая. Не телом, а душой. Джинни и Пэнси смотрели из-за кулис, не говоря ни слова. Когда Гермиона ушла со сцены под бурные аплодисменты, что было редкостью для будничного вечера, они перехватили ее в гримерке. — Что случилось? — спросила Джинни в лоб. — Ничего. — Врешь, — отрезала Пэнси. — Ты танцевала так, будто прощалась с чем-то. — Или признавалась в чем-то, — добавила Джинни. Гермиона села в кресло перед зеркалом и посмотрела на свое отражение. Макияж потек от слез, которых она не заметила. — Я в порядке, — сказала она. — Грейнджер, — Пэнси опустилась рядом, взяла ее за руку. — Мы же видим. Ты не в порядке. Рассказывай. И Гермиона рассказала. Все. Про поцелуй, которого не было, но который Белла «предвидела». Про репетицию. Про руку на щеке. Про то, как Белла смотрела на нее на корточках перед креслом, как будто молилась. — Она в тебя влюбляется, — констатировала Пэнси. — Или я в нее, — ответила Гермиона. — И то, и другое, — вздохнула Джинни. — Вы две идиотки, которые притворяются, что не идиотки. Классика. — Что мне делать? — Для начала, закончить контракт, — сказала Пэнси практично. — Получить деньги. Закрыть долги. А потом, если чувства никуда не денутся, поговорить с ней. Без договора. Без ролей. — А если она меня обманывает? Если все это, часть игры, чтобы я лучше играла свою роль? — А если нет? — спросила Джинни. — Ты готова упустить шанс, потому что боишься? Гермиона посмотрела на подруг. На Джинни, где горели огонь и прямота. На Пэнси, где цинизм смешался с нежностью. На тех, кто держал ее на плаву все эти годы. — Нет, — сказала она. — Не готова. — Тогда танцуй, — усмехнулась Пэнси. — И не только на сцене.

***

Пикник состоялся через две недели в загородном поместье Дамблдора, старом, ухоженном, с яблоневым садом и прудом, в котором плавали утки. Беллатрикс и Гермиона приехали на полчаса раньше, чтобы подготовиться. — Ты готова? — спросила Белла, поправляя воротник светлого льняного платья Гермионы. Сама она была в белых брюках и шелковой блузе, образ «выходного дня», который стоил как годовая стипендия Гермионы. — Нет, — ответила Гермиона. — Но, как вы… как ты учила, сделаю вид, что готова. — Хорошая девочка. Они вышли из машины, и Белла взяла Гермиону за руку, не для вида, а потому что хотела. Гермиона почувствовала это, легкое пожатие, чуть более крепкое, чем требовалось для спектакля. Дамблдор встретил их в саду, с корзинкой клубники и бутылкой домашнего лимонада. — Ах, какая прелесть! — воскликнул он, глядя на их переплетенные пальцы. — Вы светитесь! Обе. Я так рад, так рад! К ним присоединилась внучка Дамблдора, высокая брюнетка с цепким взглядом, которая сразу же начала задавать вопросы. Кто такая Гермиона, откуда, почему Белла раньше никого не приводила, как они познакомились, кто первый признался в любви. Гермиона отвечала спокойно, с улыбкой, но каждое слово давалось с трудом, потому что она вдруг поняла, что больше не врет. Вся история, которую они придумали, стала для нее реальнее, чем настоящая жизнь. — Я первая призналась, — сказала Белла вдруг, отвечая на последний вопрос. — Но она сделала вид, что не слышит. Пришлось повторить. Три раза. — Ты преувеличиваешь, — улыбнулась Гермиона. — Ни капли. Ты была упряма, как… как юрист. Дамблдор рассмеялся. Внучка прищурилась, но не нашла, к чему придраться. — Вы хорошая пара, — сказала она наконец. — Редкость. В конце пикника, когда солнце начало клониться к закату, Белла и Гермиона остались вдвоем на берегу пруда. Дамблдор ушел в дом за вареньем, внучка помогать ему. — Мы это сделали, — сказала Белла. — Еще один ужин и контракт мой. — Ты рада? — Должна быть. — Белла посмотрела на воду, где утки выписывали круги. — Но почему-то не чувствую ничего. — Потому что ты получила то, что хотела, — тихо сказала Гермиона. — А теперь боишься, что теряешь то, что нашла. Белла повернулась к ней. — И что же я нашла? — Не знаю. — Гермиона сделала шаг вперед. — Но если хочешь, можем узнать. Она взяла лицо Беллы в ладони, так же, как тогда в кабинете, но сейчас не было страха. Была только правда, которую больше нельзя было прятать. — Пункт 3.2, — прошептала Белла. — К черту пункт 3.2, — ответила Гермиона и поцеловала ее. Поцелуй был долгим, мягким, как закатное солнце. Никакой спешки, никакой игры. Только две женщины, которые устали притворяться. Когда они оторвались друг от друга, утки уплыли на другой конец пруда, а Дамблдор так и не вернулся с вареньем. — Кажется, нас видели, — сказала Белла, кивая в сторону дома, где за шторой мелькнула чья-то тень. — Пусть, — ответила Гермиона. — Мне больше нечего скрывать. Беллатрикс улыбнулась, не той, дежурной улыбкой, а настоящей. И в этой улыбке было все: страх, надежда, любовь, которую она так долго отрицала. — Значит, — сказала она, — мы больше не работаем? — Мы никогда и не работали, — ответила Гермиона, беря ее за руку. — Мы просто играли роли, которые стали реальностью. Они стояли на берегу пруда, держась за руки, и солнце садилось за яблоневым садом, окрашивая все в золотой и розовый. Где-то в доме Дамблдор открыл бутылку шампанского, за любовь, которая не знает правил. А где-то в Лондоне Джинни и Пэнси пили дешевое вино из горла и гадали, чем все это закончится. — Чем угодно, — сказала Пэнси, глядя в потолок. — Но не плохо. Грейнджер не позволит. И, как всегда, она оказалась права.