иллюзия любви.

      Серафим второпях закрывает дверь в комнату на ключ, случайно пихая Глеба, и в край объебаное тело второго без лишних звуков падает на кровать, ногами уперевшись её края. Викторов смотрит исподлобья почти обожающе и настолько безрассудно, что на секунду Сидорин колеблется, прежде чем быстро расстегнуть ширинку штанов Глеба и рывком спустить их вниз вместе с бельем. Медлить больше не собирается, плюнув на пальцы, он подносит их между ног лежащего на кровати парня, без намека на заботу проникая одним в сжатое кольцо мышц.       Без нормальной смазки неприятно, но боль притупляет алкоголь и косяк, щедро посыпанный каким-то белым порошком, который Серафим называл кокаином, в чем Глеб сильно сомневался. От жжения он невольно закидывает голову вверх, случайно заехав головой в стену.       Глеб дышит и ощущает боль будто не в своем теле. она где-то далеко, там же, где и все его былые принципы.       Серафим разводит бледные и худощавые от постоянного употребления ноги Глеба сильнее, с лёгким разочарованием отметив, что следов от инъекций на белоснежно-серой коже стало больше, а вены стали выделяться сильнее. Смотрит на когда-то горячо любимого человека, что теперь сдался под напором собственной зависимости, медленно, но верно теряя остатки человечности. Сидорин не понимал, в какой момент все стало настолько плохо.       Все плывет. Лицо Серафим мигает яркими огнями и Глеб, не выдержав, закрывает глаза, но вспышки света остаются, будто выжженными на веках. Поняв, что ничего не помогает, он открывает глаза снова, внимательно всматриваясь в плечо партнера. Сколько времени он смотрит? Минуту? Пять? Десять? Глеб не замечает, как количество пальцев внутри увеличивается и одергивается только тогда, когда слышит звук расстегивающейся ширинки. Невольно смеется — сам не понимает почему.       У Глеба в глазах снова мутнеет, комната будто качается. Только потом он, на ещё не убитых наркотиками остатках понимания, осознает внутри себя толчки. Морщится от боли, которая ощущается ещё более чужой, не своей. На секунду кажется, что потеряет сознание, но лишь отворачивается от Серафима, осматривая ночной Питер за окном.       Сидорин сжимает губы. Не помнит, в какой момент весь их секс скатился к… Этому. Он не знает, почему продолжает. Смотрит на абсолютно отрешенного Глеба и становится мерзко. От себя, от него, от этих ебаных наркотиков. Серафим же раньше на него по-другому смотрел. Хотел спасти, но в итоге не уверен, что стал не хуже. Сидорин чувствует себя ужасно, удовольствия процесс не приносит никакого. Только наоборот. Решив, что на сегодня моральных и физических издевательств друг над другом хватит, он резко отпускает многострадальные бедра Глеба, садясь на кровать рядом. на окончание плевать — один хуй, это неправильно. Отвратительно. дышит размеренно, боковым зрением смотря на Викторова, который по инерции легонько двигает бедрами. Доходит до него долго, что, в целом, не удивительно.       Глеб, все же осознав свое положение, без сил встаёт с кровати, цепляясь руками за все, до чего только дотягивается. Руки трясет, в глазах все еще плывет невыносимо. Он смотрит на себя в разбитое зеркало. Будь он трезвым — стало бы страшно. На былую красоту остались лишь намеки: только сейчас замечает впалые скулы и то, насколько испортилась кожа за последние полгода. Хочется выйти из этого тела, оно кажется чужим. с силой сжимает край шкафа, дыхание дается тяжело. сознание мутит, и ему кажется, что умрет прямо здесь.       Не страшно ни капли, если и умрет — то умрет быстро и, вроде бы, находясь рядом с любимым человеком. Даже если это давно лишь временная иллюзия любви.