Сказ о скарлатине

      — Ну, я не хочу кашу… — канючил Незнайка на ухо Знайке, сидя за общим столом на завтраке.       Знайке, который последние несколько недель выживал только на кофе и на вере в светлое будущее, это постепенно начинало надоедать. Он медленно, но верно закипал.       Во избежание вселенского скандала Пилюлькин заставил Незнайку есть лишь одним предложением:       — Не будешь кушать — касторки дам, — припечатал он, устало глядя на Незнайку. У него самого нервы потихоньку сдавали. Надо было менять режим — это он повторял себе на протяжении последних нескольких недель. Знал, но, как говорится, не летал, и если удавалось поспать хотя бы три часа, то можно было сказать, что, по сути, выспался.       — Ты не дашь касторку, — нахохлился Незнайка. — Только пугаешь всегда и никогда не приводишь свои угрозы в исполнение!       Знайка уже был готов дать брату лёгкий подзатыльник и запретить идти гулять, если тот не съест этот нервотреплющий завтрак, однако Пилюлькин лишь хмыкнул и, отпив чай, заигрывающе изрёк:       — А ты попробуй и проверь. Чем-чем, а касторкой я уж точно не обделён. Может, если тебя реально ею напоить, то и слушаться начнешь? — Врач сделал вид, что задумался.       — Ладно, я съем, — буркнул Незнайка, принявшись уплетать гречневую кашу.       — Тю-ты… — хмыкнула Весна, отрезав кусочек сосиски. — Я уже даже уважать тебя начала, а ты взял и сдался на полпути. До конца идти надо было! — закатила глаза она.       — Вы сейчас вдвоём нарвётесь на неприятности, — предостерегающе процедил Знайка.       — А я-то за что? — возмущённо воскликнула Весна.       — За подстрекательство, — бросил ей в ответ старший.       — Несправедливо, — выдохнула она, вернувшись к поеданию завтрака.       Приём пищи продолжался в тишине, пока Пилюлькин не заметил отсутствие Гусли и Тюбика, что показалось ему весьма странным.       — Так, а где наши художник с музыкантом? — спросил доктор, отправив вилку в рот. — Совсем страх потеряли режим нарушать? — хмыкнул он.       — Пилюлькин, ты сам его не соблюдаешь, — буркнул другу Знайка.       — Я этим пренебрегаю как раз из-за таких, как ты, так как мне лечить вас надо посреди ночи, — доктор фыркнул и отпил свой чай. — Так, кто-нибудь их видел? — вернулся он к вопросу.       — Ну, мы вчера играли с ними, но сегодня не видели, — ответил ему Незнайка.       — Ладно, схожу и проверю наших маэстро, а то знаю, что художник предпочитает быть голодным, — доктор встал и, отправив тарелку в раковину, направился к двери. — Йод бы его побрал… — под нос себе бросил он.

***

      Утро у Цветика не задалось. Мало того, что за ночь он просыпался несколько раз, так ещё и с приложенными силами, не смог разлепить глаза, когда пришло время идти на завтрак. С трудом открыв свои сонные очи, он почувствовал, что голова стала в два раза тяжелее, а слабость притягивала к подушке гораздо сильнее, чем гравитация. Через минуту после пробуждения поэт почувствовал дикую боль в горле.       — Кхм-кхм… — Цветик попытался произнести хоть что-то, приподнявшись на локтях, но его тут же припечатало обратно к кровати, и он разошелся в приступе кашля.       Поняв, что встать сейчас невозможно, поэт повернулся на бок и прикрыл глаза, провалившись в дрёму. Минут через десять в дверь постучали. Это была лидер улицы Одуванчиков, а также непосредственная подруга Цветика Скакалочка. Поэт уже и забыл, что вчера они договорились пойти на завтрак вместе.       — Эй, Цвет, ты спишь до сих пор, что ли? — послышался голос девушки из-за двери. Но Цветик ей не ответил. Попросту не нашёл в себе сил. Но та была весьма настырной.       Впрочем, после многочисленных попыток достучаться до соседа терпение Скакалочки лопнуло. Она вытянула шпильку из своего пучка, который остался после утренней разминки, и ловко вставила его в замочную скважину. Однако после прокрута дверь почему-то закрылась. То, что до этого она была открыта, Скакалочке в голову не пришло.       — Да что за замок у тебя? — прокричала спортсменка. — Если не откроешь, я сейчас через окно полезу!       Ответа не последовало, поэтому девушка обошла дом и к своему счастью обнаружила, что окно было приоткрыто. И вот через мгновение Скакалочка уже пыталась вытащить Цветика из кровати.       — Подъём, соня-засоня! — радостно прокричала Скакалочка, тормоша поэта.       Из-под одеяла послышалось тихое:       — Отстань, Скакалка… — Цветик слабо отмахнулся рукой. Не попал, но отойти всё-таки заставил.       — В смысле «отстань»? — девушка, возмущённая столь откровенной и несвойственной наглостью, незамедлительно стянула с друга одеяло.       — Да отстань ты от меня, — просипел поэт, тут же закашлявшись.       — Твою ж скакалку! — Скакалочка положила руку ему на лоб. Тот был, мягко говоря, горячим. А если точно — он пылал нездоровым жаром. — Ты в курсе, что ты горишь? — вмиг посерьёзнела она, и рука её, едва ощутимо дрогнувшая, напряглась.       — В курсе. Я чуть-чуть — кхм-кхм — полежу, и пройдёт… — почти шёпотом проговорил Цветик.       Девушка его отговоркам не поверила ни на грамм. Покачав головой, она подошла к телефонному аппарату, висевшему на стене, и набрала номер дома на улице Колокольчиков. Однако на том конце провода ей сообщили, что Пилюлькина нет дома, после чего она набрала номер больницы, где, судя-по всему, доктора почему-то тоже не наблюдалось. Гудки шли, а трубку снимать не собирались. Скакалочка выругалась себе под нос. Пришлось действовать самой.       Она нашла в доме поэта градусник и чистую ложку, после чего провела осмотр просящего её отцепиться Цветика, дабы оценить масштаб сией катастрофы.       — У тебя подозрение на скарлатину, Цветик, — выдохнула Скакалочка. — Ты как умудрился-то, твою скакалку?       — Долгая история. Ну всё-ё... — Цветик отобрал у подруги одеяло и зарылся в него. — Отстань. Я полежу и всё пройдет...       — Я тебе полежу! — возмутилась Скакалочка, забрав у него одеяло. Она искренне недоумевала, как можно так наплевательски относиться к своему здоровью. — Идти можешь? — смягчилась она, когда увидела несчастные и полные обиды глаза Цветика.       — Могу — кхм — но не пойду, — прохныкал он. — Мне слишком плохо...       — Цветик, ну нельзя так, надо в больницу, — припечатала девушка. — У меня ни с собой, ни дома жаропонижающего нет, а температура у тебя, мне кажется, под сорок, если не выше.       Вскоре спортсменка поняла, что уговоры бесполезны, и было принято решение взять всё в свои руки. Она приподняла Цветика на кровати — в этом не было ничего сложного, так как по весу он был, как малышка —, а затем подняла его на ноги, перекинув руку поэта через свою шею. Открыв входную дверь, они вышли на улицу. Кое-как доковыляли до больницы. За время пути Цветик почти полностью повис на спортсменке, но почему-то всё ещё находил в себе силы упираться, за что та хотела убить его.

***

      В это самое время в домике Гусли и Тюбика дела тоже обстояли не так хорошо, как хотелось бы. Оба лежали в кроватях и чувствовали себя откровенно паршиво: горло болело, глазам было больно смотреть на свет, а из-за сильной температуры, художником и музыкантом овладела сильная слабость. Не было сил даже доползти до телефона и позвонить Пилюлькину. Ну или Скакалочке на худой конец. Поэтому, когда они услышали звук открывающейся двери, то испытали чувство облегчения.       — Тюбик, Гусля, почему вас на завтраке не было? — спросил Пилюлькин, заходя в комнату. И тут же напрягся, едва увидел их. — А чего вы ещё в кроватях? Солнце уже вовсю светит, а время вставать наступило ещё часа три назад, — его губы невольно исказились в лёгкой усмешке.       — Пилюлькин, нам не очень хорошо, кхм-кхм… — просипел Тюбик.       — Скорее, очень нехорошо, — сиплым голосом добавил Гусля.       — Твою ж холеру, — закатил глаза Пилюлькин. Он направился было к больным, однако на полпути остановился. — Надеюсь, что это хотя бы не она... — пробормотал задумчиво.       За неимением ничего, кроме всегда присущего ему фонендоскопа, а также позаимствованной у больных ложкой, Пилюлькин приступил к осмотру в так называемых «полевых условиях».       — Так, скажи «а», дай горлышко посмотреть, — он заглянул в приоткрытый рот Гусли, сразу же заметив скарлатинозную ангину. — Мать моя волшебница… — протянул он, едва заметно побледнев.       У Тюбика история повторилась. Следовательно, заболевших было как минимум двое. Заболевших тяжёлым, инфекционным, бактериальным, мать его, заболеванием!       — Так, ну я вас поздравляю, мои дорогие: у вас скарлатина! — доктор нервно усмехнулся. — Как вы умудрились-то вообще? — устало спросил он.       — В поезде ехали. Там малышу плохо стало, мы помогли и, видимо, заразились от него… — просипел Тюбик.       — Благородно, но теперь мне придется лечить вас. Одну скарлатину себе или два другу, мать моя волшебница, — закатил глаза доктор.       — Ну, Пилюлькин, ну прости пожалуйста… — виновато протянул Гусля.       — Да не извиняйтесь вы. Вы всё сделали правильно. Один вопрос: с малышом всё в итоге в порядке было?       — Да, в поезде был врач, он его привел в чувство, а потом они сошли, вроде как, в Змеёвке, — ответил ему Тюбик.       — Ну, хоть что-то хорошее, — Пилюлькин замолчал. Подумал. — Ребят, вас надо в больницу. Нужные лекарства и оборудование есть только там, а лечиться надо срочно и интенсивно, — доктор внимательно осмотрел их. — Вы сможете сами дойти? Тут буквально пара метров.       — Да, наверное… — сказал Гусля, попытавшись встать с кровати, однако тут же свалился обратно. Слабость сковала всё его тело, как бы напоминая, что геройствовать всё-таки не стоит.       — Ясно, — вздохнул доктор и подхватил Гуслю на руки. — Тюбик, жди здесь. Я вернусь буквально через пару минут.

***

      Спустя минут десять, напоив больных жаропонижающим и уложив в кровати, доктор увидел зашедшую в больницу Скакалочку со взваленным на хрупкие плечи Цветиком.       — Пилюлькин, ты где был? — возмутилась она, передавая друга главврачу. — Я тебе звонила, а ты трубку не берешь!       — Я был не здесь, а в домике Тюбика и Гусли. Они скарлатину подхватили.       — Тоже?! — воскликнула Скакалочка. — Святые скакалки!..       — Да. А что, Цветик тоже заболел? — спросил доктор, решив в таком случае отправить его в общую палату.       — А меня кто-нибудь спросит? — устало протянул Цветик на грани слёз. Комбинация страха больницы, болезни, а также темперамента поэта сильно повлияла на его эмоциональное состояние. Его трясло сейчас не столько от температуры и озноба, сколько от волнения.       — Тихо-тихо, Цветик, всё хорошо, — улыбнулся доктор, укладывая больного в постель. — Я пока ничего вообще не делаю — до вечера я вас троих не трону, — «до вечера», правда, всё равно насторожило поэта. — Пока что просто выпей это и ложись в кровать, — Пилюлькин протянул ему жаропонижающую микстуру с парой капель успокоительного.       Проследив, что больные уснули, Скакалочка с Пилюлькиным вышли за дверь.       — Уже трое… Неужели эпидемия? — спросила Скакалочка.       — Нам сейчас только эпидемии скарлатины не хватало, — закатил глаза Пилюлькин. — Больница закрывается на карантин, никого не пускать и не выпускать, ясно? — строго припечатал он. — Не дай йод, сейчас весь город сляжет, мы вдвоём не справимся…       — Успокойся пожалуйста. Я уверена, что всё не настолько плачевно, — попыталась успокоить его Скакалочка.       — Надеюсь, — покачал головой Пилюлькин.

***

      Надежда умирает последней? М-да, ну для нас с Пилюлькиным — точно, так как про то, что Незнайка с Весной подхватили заразу мы не знали вплоть до самой ночи, ведь двое рыжих, не сильно заботясь о своём здоровье, носились по двору. Благо, лишь в двоём. Забив огромный болт на какие-либо рекомендации, когда-либо данные мной и Пилюлькиным, дети играли, несмотря на нарастающее недомогание и, должна сказать, ничем хорошим для них это не кончилось.       Вернувшись домой, малышня лишь добила своё плачевное состояние, выпив по стаканчику ледяной газировки с сиропом, дав бактериям ещё более приятную среду для обитания и размножения, а после спокойно отправилась спать. Ну, спокойно до поры до времени…