gritty smut

***

Днём Пицца-Плекс кишил мелкими выблядками с липкими руками и фаз-шипучкой в стаканчиках размером с их головы. Они носились между автоматами, будто тех специально кормили исключительно сахаром и запускали в помещение ради эксперимента над психикой персонала. Мамаши уставшими голосами просили «не бегать», отцы отчуждённо пялились в телефоны, а где-то над всем этим адом мигала вывеска FREDDY FAZBEAR’S PIZZA — настолько яркая, что после изнурительной смены ещё час выжигала логотип на внутренней стороне век. После закрытия всё становилось другим. Пицца-Плекс ночью выглядел как место, в котором произошло массовое убийство, но потом поверх крови наклеили неоновые звёздочки, плакаты со скидками на семейный комбо-набор за «19.99» и картонного медведя с тупым поднятым пальцем — чтобы поутру всё было нормально, мол типа, граждане, кушайте свою пепперони и не смотрите в сторону служебных коридоров. Игровые автоматы подозрительно мигали в полумраке, из тёмного коридора с призовыми игрушками тянуло пылью и едким дешёвым пластиком. Огромная сцена пустовала, залитая тусклым фиолетовым светом, и ростовые фигуры группы смотрели в зал мёртвыми неоновыми глазами. Роксана валялась сразу на трёх креслах в зоне для дней рождений, закинув ноги на стол. Её волосы свисали почти до пола, телефон лежал на груди, а в динамике шипел какой-то депрессивный дрим-поп вперемешку с голосовыми от очередного парня-поклонника и уведомлениями бесконечно мигающих сердец от торчков, музыкантов и мелких дилеров, которых она коллекционировала как брелки — прикола ради. Рокси любила внимание так, как некоторые любят селфхарм. Впрочем, селфхарм она тоже любила не меньше. — Фред, блять, ещё раз сфальшивишь — я тебе реально микрофон в жопу засуну, — мрачно сказала она, не поворачивая головы. — Не влезет, — лениво бросила Чика. Чика сидела прямо на столе рядом с Роксаной и раздвинув колени ровно настолько, чтобы это выглядело случайно и специально одновременно. Она красила губы в отражении погасшего экрана телефона, размазывая помаду толстым слоем. Под глазами сверкал кислотный глиттер, на шее блестел дешёвый пластик, а пот стекал между грудей под ткань розового топа так медленно и липко, впитываясь в костюм и растекаясь тёмным пятном. Ноги в зелёных крокодильих гетрах нервно дёргались в нетерпении. Фредди тяжело вздохнул, окинул этих двоих крайне разочарованным взглядом и снова наклонился к микшеру. Опасно было критиковать единственного человека в этой дыре, который ещё пытался делать вид, будто у группы есть будущее. Он тащил на себе всю их компанию безработных уёбанов с такой обречённой порядочностью, словно действительно верил, что однажды из этого цирка получится что-то похожее на успех. Может, и получится — только если их не погонят взашей, когда опять найдут у Рокси с Чикой бисак, а у Бонни — транки. Кстати о Бонни. Монти подпёрла напольный сценический фонарь плечом, медленно скользя взглядом по миниатюрной фиолетовой фигуре. Она сидела прямо на краю сцены и ковыряла ногтем облупившийся жёлтый лак на басу. У Бонни вечно были проблемы. Не проблемы — так шило в жопе, которое эти проблемы вынюхивало с профессионализмом мастера. У неё был невообразимый талант превращать любое помещение в слегка нездоровую сексуальную ситуацию просто фактом своего присутствия. Она могла сидеть тихо, молча, обдолбанно пялиться в одну точку — и всё равно выглядеть так, будто пять минут назад сосала кому-то член в туалете клуба, а потом подралась с его бывшей. Наверное, потому, что чаще всего так и было. Но сейчас она молчала. Подозрительно. Сидела так, будто внутри у неё неожиданно села батарейка, — на которой эта дрянная тварь жила последние лет двадцать — всё сгорело и осталось только тихое потрескивание. Пустоватый взгляд из-под чёлки. Размазанный блеск на губах. Тонкие пальцы, медленно колупающие лак и перебирающие струны не для музыки даже, а чтобы хоть чем-то занять руки, пока голова окончательно не съехала куда-то в туман. Такая Бонни выглядела почти хорошенькой. Почти невинной даже. Будто не она пару дней назад сидела у Монти под плечом в одних полосатых чулках и рассказывала абсолютно спокойно, как однажды попробовала ЛСД, траву и экстази одновременно. Будто не она могла за пять минут довести человека либо до истерики и желания придушить эту мелкую пизду, либо до эрекции и такого же желания вылизать её всю. Будто внутри этой мелкой костлявой дряни не жило что-то очень жадное и испорченное. Будто не её синеющие пальчики любили выводить на тёмной коже кружки и сердечки, с каждым мгновением спускаясь вниз-вниз-вниз. И всё же стоило признать: Бонни была… терпимой. Иногда. По крайней мере — сейчас. И в очень редкие, почти мифические моменты — тоже. Когда затыкалась хотя бы на пять минут, не лезла людям в головы грязными пальцами, не хихикала мерзко на ухо, не вела себя как мефедроновая шлюха, которую вытащили из туалета клуба за волосы и зачем-то научили играть на гитаре. Монти, подумав секунд пять, всё-таки мысленно вычёркивает последний пункт. Шлюхи ей вообще-то нравятся. Особенно такие. Бонни выглядела так, будто её собрали из чужих фетишей, недотраха и подростковой аутоагрессии. Худющая до болезненности — не «модельно», а именно торчково: острые локти, выпирающие ключицы, жопа размером с ладонь и руки в вечно рваной сетке, через которую просвечивали синяки, царапины и следы какой-то очередной тупой ночи. На ней были лиловые штаны с каким-то дебильным тигриным принтом, нагло украденные у мёртвой эмо-девочки-2009 прямо из гроба. Дешёвый чокер с бантиком давил на тонкую шею так, словно сам хотел её придушить. Пэстисы-звёздочки, которые держались на вере в чудо начальства и общей молитве их спонсоров, сдавали позиции и сползли до критической отметки обескровленных синих ореолов. Фиолетовые волосы торчали во все стороны грязноватым пушком. Губы были искусаны до мяса. Под глазами — размазанная тушь и такие тёмные круги, словно она не спала примерно с момента полового созревания. Шлюха. Конченая. Очаровательная. Она сидела ссутулившись над гитарой, медленно покачивая ногой в тяжёлом ботинке, и выглядела не как привычная бешеная пиздючка, а как что-то слегка поломанное. Обдолбанное ровно настолько, чтобы перестать дёргаться и начать напоминать человека. Бонни подняла глаза — мутные, сонные — поймала взгляд Монти и лениво улыбнулась ей уголком рта. Зрачки у неё были размером с блюдца. Господи. Ну и рожа. У Монти аж челюсть свело от внезапного желания взять эту мелкую дрянь за шкирку и хорошенько встряхнуть. Или прижать к ближайшей стене. Или одновременно. Она поймала себя на том, что пялится слишком долго, но не на сиськи даже — там смотреть особо не на что, прости господи. На лицо. Сейчас Бонни выглядела как порно с очень плохим концом или как дешёвый энергетик натощак — химозный, вредный, с привкусом металла на языке и тахикардией после. И, блять, всё равно желанней любого тут. Да настолько, что чесались руки и с конца текло несчадно. — Ты опять что-то закинула? — наконец спросила Монти, подходя ближе. Бонни пожала одним плечом. — Может быть. — Это не ответ. — А ты мне кто? Соцработник? Бонни сощурилась — у носа собралась сборка морщинок, а брови характерно поползли к переносице. Неоновый зайчик, отскочивший от солнцезащитных очков Монти, случайно попал ей в глаз — увы. — Пока ещё нет. Но если ты сдохнешь прямо на сцене, Фредди расплачется. А мне его успокаивать. — Фредди плачет от реалити почти каждый вечер. Бонни провела по струнам пальчиками, и те выдали жалобный минорный стон. — Потому что он единственный, кто тут вообще пашет, — подала голос Чика, отвлекаясь от своих губ. — Он реально устаёт, в отличие от вас, идиоток. — Ни хуя. Это потому что он лох, — заключила Бонни. Фредди из-за пульта показал ей средний палец, даже не поднимаясь. Бонни тихо заржала и почти сразу опять опустила голову. Маленькая дура ловит бэд-трип или медленно подыхает — вот-вот пена потечёт изо рта. И это все-равно было лучшее состояние из возможных. Она даже напоминала кого-то нормального. Бонни была похожа на «нормального» человека лишь в паре случаев: Когда возилась с детьми их диджея, развлекая тех в боулинге. Она цепляла им белые кроличьи ушки, запоминала имена всех этих мелких одинаковых личинок — хотя Монти готова была поклясться, что они буквально на одну рожу — и в целом выглядела как типичная заботливая мамочка, если мамочки, конечно, слизывают кристаллики с кредиток и играют глэм-рок по вечерам. Дети её всецело обожали — потому что Бонни была лучше любого взрослого. С псевдо-мамкой можно было жрать пиццу на завтрак, сладости на обед и какую-то кислотную хрень из меню посреди ночи. Можно было не ложиться спать, смотреть мультики до трёх ночи, бегать, орать, пачкать всё вокруг соусом и получать вместо замечаний только усталое «ну вы пиздец, мелкие». А ещё от неё всегда приятно пахло чем-то лесным, если сильно принюхаться или вдохнуть дым её сигаретки — станет очень, очень хорошо. Но папочке об этом — ни слова. Особенно вменяема Бонни была, когда молчала. В перечне немногочисленных талантов и способностей у неё была одна крайне занимательная — становиться в разы приятнее, когда её рот оказывался занят чем-то полезным. Сигаретой, например. Или чужими пальцами. Или когда она стояла на коленях между ног Монти, стирая свои и без того убитые коленки о ковролин, и смотрела снизу вверх этим взглядом побитой малолетней сучки из артхаусного порно — влажным, мутным и до отвратительного искренним. Порой, чтобы выбить из шлюхи более-менее нормальную телку, Монти рвала её изнутри чёрными колготками, зажимая рот рукой и каждый раз доставая всё более окровавленные пальцы, вытирая их о худое белоснежное бедро. Она любила закидывать её бледные ножки себе на плечи и смотреть, как тонкий животик болезненно натягивается от несоразмерно толстого страпона внутри — только тогда Бонни становилась ниче такой бабой. Монти никогда не находила прикольным трахать обдолбаных наркотой девчонок — может быть, да, по любому, это имело хоть какой-нибудь толк, будь она мужиком. Мужлу, в целом, будет достаточно просто погреть свой член в чьей-нибудь дырке, вовремя высунуть и кончить — с клитором, увы, такие финты прокатят навряд ли. Однако с Бонни было даже весело — обьёбанная нимфоблядь чистой не трахалась априори, вытравливая, наверно, таким образом из себя чей-то спид. Однако под мефом она была не менее чуткой, отвечала ярче любых порнозвёзд, всегда кончала — правда, конечно, на сухую и с таким видом, будто у неё не оргазм, а ебучий передоз — и лизала на славу. Образцовая (обдолбанная) бисексуальная шлюшка — короче. Тогда с ней можно было хорошо провести время, а если повезёт, даже переброситься парой слов. Если не повезёт — просто гладить оставленные синяки и засосы, целовать в мокрый ротик и утыкаться носом в фиолетовую копну, втягивая сияж сырого подвала. А потом Бонни неизменно ненадолго приходила в себя: просила сигарету, прижималась лбом к чужой ключице и на секунду выглядела почти трезвой. Монти порой казалось, что она наконец-то хотя бы краем глаза видит размер всего пиздеца внутри и снаружи неё. Понимает, что творит, осознает последствия. Но потом… Но потом Бонни потягивалась, тянулась куда-то под матрас за своей заначкой — и становилось ясно: нет. Ни черта она не понимала. Меф и врождённая дурь снова брали управление на себя так легко, будто всё остальное существовало только на правах временной галлюцинации. — Бонни, — Монти ткнула носком берца в её ботинок. — Что конкретно сейчас в тебе? — Ну-у… — протянула она наконец. — Смотря что считать. Спид? Имплантат? Анальная… — Бонни. — Я выпила энергетик. — И? — И ещё кое-что. — Что именно? — Любовь и заботу окружающих. Рокси, до этого внимательно слушая и не вмешиваясь в перепалку подруг, заржала так резко, что чуть не уронила телефон с груди. Она махнула в их сторону в жесте «ой, ну вас нахуй обеих» — и демонстративно заткнула уши белыми наушниками. Монти закатила глаза. Потом всё-таки выхватила у Бонни гитару и поставила её в сторону, пока эта дура не навернулась со сцены вместе с инструментом. Бонни тут же недовольно оскалилась. — Эй! — Эй, — передразнила Монти недовольно. — Ты сейчас ебнешься вниз башкой. Бонни фыркнула: — Будто ты не была бы этому рада… Она потянулась в сторону за инструментом, но была остановлена здоровой ногой Монти, героически выдвинутой вперёд ей под грудь. Бонни беспомощно вытянула руки, но, даже не попытавшись, рухнула вниз — сиськами в шнуровку чёрных берц. Монти даже не дрогнула — только чуть сильнее надавила носком ей в грудь, фиксируя на месте. — Включай мозги, зайка. Монти выругалась про себя и сильнее прижала берцем мелкую дрянь к сцене. Бонни только тихо хихикнула куда-то ей в шнуровку. Конченая. И что она только делает? Что к чему? Надо было давно забить хуй. Отрепетировать, выкурить сигарету, поехать домой и отключиться до следующего вечера. Как делают нормальные люди. Или вообще кинуть это все. Вернутся в прошлое и дать пизды своей версии трёх летней давности за плакаты с фиолетовой потаскухой и её мерчем. Так нет же… Розовые очки тогда слетели почти сразу. Более того — Бонни не просто сорвала их, она методично растоптала весь этот аккуратный миф, который так старательно строили пиарщики и сама Монти у себя в голове. Без злобы — просто она была слишком далека от того виртуального идеала: пиарщики пытались лепить из неё что-то загадочное и альтернативное. Девочку-загадку. Девочку-катастрофу. Девочку, которую хочется «спасти». В комментариях под фотками ей писали вещи вроде «она literally me» или «хочу такую». И Монти каждый раз хотелось спросить: вы ебанутые? Вы бы через два дня с ней вскрылись в ванной или выбросились из окна под какой-нибудь депрессивный пост-панк. Нет никакой загадочной рок-звезды, никакой опасной музы. А порой вовсе казалось, что внутри Бонни вообще нет личности — только набор гиперфиксаций, веществ, чужих песен и коротких вспышек любви ко всему, что может её разрушить. Сегодня — новый жанр музыки. Завтра — человек. Послезавтра — идея умереть красиво. Она цеплялась за всё одинаково жадно и одинаково ненадолго. Стоило Монти впервые увидеть её вживую — не на афишах, не в сторис Фредди, не в кривых эдитах под slowed + reverb дерьмо — то поняла, что та — тот тип людей, которым нельзя давать ни денег, ни веществ, ни любви. Особенно любви. Деньги она спустит на хуйню. Вещества — сразу в кровь. А любовь будет жрать руками прямо из чужой грудной клетки, пока не начнёт тошнить. И всё равно хотелось дать ей всё. Хотя бы пизды. Хотя бы сигарету. Иногда Монти хотелось вообще посадить её на цепь возле барабанной установки. Не в сексуальном смысле даже — скорее как опасную зверушку, которая обязательно сдохнет, если оставить её без присмотра хотя бы на сутки. Да чтоб не потерялась где-нибудь между клубным сортиром и очередным долбоёбом с телеграмм-каналом про андеграунд. Монти отпнула тушку ботинком в грудь по-сильней, и та безвольно упала назад — прямо на холодную сцену спиной. Ноги все еще свисали с края. К ней липли. Все. Музыканты, торчки, малолетние фанатки, бармены, девочки с размазанными стрелками и мальчики с mommy issues размером с девятиэтажку. Бонни давала каждому ощущение исключительности, а потом с той же лёгкостью исчезала, оставляя после себя только переписки, нервные срывы и ощущение, будто тебя эмоционально переехал грузовик с наклейками hello kitty. Монти не надевала белое пальто. Она не делала вид, что отличается. Просто ей повезло чуть больше — оказаться по другую сторону той же самой мясорубки, родиться типажом мелкой полусучки. Короче: «фанатка, которая смогла», утырки. Монти заскользила ботинком выше, по ребрам, по тонкой линии тела, и ей пришлось поставить колено на край сцены, чтобы придавить Бонни к месту. Но та только выдохнула что-то короткое, почти довольное. Свет бил сверху грязно и плоско, делая её кожу почти серой, а глаза — слишком довольными для такого положения. Бледная ладонь накрыла мысок чёрной кожи, не то отталкивая, не то удерживая, не то прижимая ближе. От натиска под ботинком, кажется, треснули нитки чокера. — Мне нравится, — она закусила губу. — Напомни, чтобы мы повторили это у меня в гримерке. Монти скривилась, но не убрала ногу сразу. Иу. Она никогда не признается, как её это заводит. Нимфоблядское сумасшествие передается вместе со спидом — запишем. Сосите хуй, учёные. «Дамы! Перерыв окончен. Через пять минут все на сцену!» — крикнул Фредди из-за аппаратуры. Монти медленно убрала ботинок, прорычав: — Я-то напомню, Бон-Бон.

На следующее утро Бонни снова выглядела так, будто ничего не произошло. Фиолетовое безобразие было распущено по плечам, на теле не было ничего, кроме рваной желтой футболки и съехавшего чулка. Она курила на барной стойке, болтая ногой, и выглядела вполне вменяемо. На тоненькой шее черным наливалась гематомы. Зайчик мозги включает неохотно.