Полемика

***

Я буду краток, если что

Землетрясенье или шторм

Или цунами, и весь мир вверх дном

Или смятенье в головах

Я буду краток, в двух словах

Или вообще всего в одном

      «Оркестр» - Сплин

             Когда Тони Старк подал на развод, пальцем у виска крутили все журналисты, знакомые и относительно близкие люди. Едва ли не каждый считал своим долгом подчеркнуть, какую ошибку совершает Тони, собираясь уходить от своего мужа. Да не просто мужа, а самого Стива Роджерса – Капитана Америка, о котором грезят едва ли не вся омежья часть США. Уходить от такого по своей воли – настоящее преступления.              А Тони Старку не в первый раз нарушать «закон». Он уже твёрдо обо всем решил, игнорируя слова людей, не готовых и не способных его понять. Конечно, им легко со своей-то колокольни рассуждать и осуждать. Это не им пришлось познать обратную сторону «американской мечты», стремительно теряя себя как отдельного человека.              Процесс растягивается мучительно. Стив Роджерс не хочет подписывать документы, говоря, что нужно разобраться наедине, необходим «второй шанс» их отношениям. Перед прессой он выглядит самым идеальным мужем, чьё сердце Тони Старк безжалостно втаптывает в грязь. Но никто никогда не поймёт, что значит жить с человеком, который всегда знает, как тебе будет лучше во всём. Никто не в курсе, как Капитан Америка – мистер идеал, само совершенство – может быть слеп и глух к словам других. Стив искренне верит, что Тони злится на него из-за ерунды, что обиделся на несчастный букет роз, не понимая, что дело далеко не в цветах. Но Стив снова не услышит этого, опять выберет удобную для себя версию, о которой будет говорить всем.              Он любит так делать. Его особенность. Эдакая фишка – слушать, но не слышать, а потом извращать сказанное, чтобы выставить себя главным героем, вокруг которого шныряют коварные злодеи, лязгающие зубами. Тони теперь тоже в его глаза само зло воплоти, решившее плюнуть на «искреннюю любовь» и «сбежать». Частично так и есть. Тони, действительно, сбегает, потому что больше не может. Он слишком устал чувствовать себя плохим, когда ему самому плохо. Стив хорошо справляется с этим внушением, чего сам не понимает.              Он не хочет этого понимать.              Он же Капитан Америка, само воплощение идеала, как он может делать хоть что-то неправильное? Он же во всём лучший. Тони тоже долго в это верил. Наверное, потому что он с детства слышал, что Капитан Америка – воплощение идеала. Примерно об этом же постоянно твердил отец, когда Тони смел смотреть в сторону альф. Говард тогда хмурился и заплетающимся от выпитого спиртного языком чеканил, что никто не сможет сравниться со Стивом Роджерсом. Фотография последнего висела на стене в комнате маленького Тони, рассматривавшегося «идеального альфу» перед сном и представлял, как этот человек ворвётся в дом и накажет отца за измены, выпитый алкоголь, слёзы матери и все мерзкие слова, вылетевшие со рта в пылу ссоры.              Но Стив Роджерс никогда не приходил на помощь.              Он так и не спас Тони из его золотой клетки.              С годами ничего не изменилось.              Просто Тони стал старше, но повёлся на альфу с плакатов подобно мальчишке. Это было глупо, не стоило верить, будто все слова о Стиве Роджерсе окажутся правдой, но в то время Тони ощущал себя слишком одиноко и купился на красивую картинку. Роджерс в самом начале казался спасением, тем, кто сможет укрыть от жестокой реальности и подарить шанс не волновать ни о своём вторичном поле, ни о судах, ни о других мелочах.              Что-что, а ухаживал Стив Роджерс красиво, с широкими жестами и самыми красивыми словами, напоминавшими медовые речи. Они опьяняли. Сводили с ума. Заставляли чувствовать себя самым особенным и самым нужным. Тони к подобному не привык – к искренности. Он повёлся. Просто как мальчишка. Ему понравилось внимание, рассчитанное на него, а не на то, чтобы получить его деньги. Те Стива Роджерса мало волновали (по правде говоря, и сейчас не колыша, в этом он точно остался честен своим принципам), он бегал именно за ним, за Тони, пытаясь превратить его жизнь в сказку. Поэтому и таскал самые пышные букеты красных роз, раз за разом «забывая» (на деле, намеренно пропуская мимо ушей), что эти цветы Тони не особо-то и любит. Но он принимал их. Потому что иначе было бы неправильно. Потому что омегам вроде Тони следовало бы в ноги падать и за чёртовы ярко-красные розы, пусть и выглядят они вульгарно.              А потом карета начала стремительно превращаться в тыкву.              А ведь Роуди едва ли не сразу говорил, что всё подозрительно хорошо, но Тони не слушал. Он слишком погряз в волшебном чувстве любви и защищённости. Рядом со Стивом казалось, будто ни одна угроза мира не будет страшна. Правда, оказалось, что главной угрозой был сам Стив Роджерс, не умеющий слышать. Ссориться с ним было невозможно: изворачивался так, что Тони ощущал себя виноватым и за свои проблемы со здоровьем, и за недовольство чёртовыми красными розами, и за то, что опять не понял что-то. Стив Роджерс говорил мягко, не кричал, но умело втаптывал в грязь. Самое смешное – Стив Роджерс не понимал, не понимает и вряд ли когда-нибудь поймёт, как своими словами влияет на любящих его людей. Он ломает их.              Стив Роджерс не умеет не ломать.              Тони просто понял это слишком поздно, когда однажды сел разговаривать со своим «тогда ещё не» мужем и ударился в воспоминания и слова людей вокруг. Особенно в голове крутились Пегги, Шерон и Баки, с которыми Тони никогда лично толком и не общался, но о которых много слышал. Все отмечали эту безумную привязанность, «магию» Стива Роджерса, способного очаровать всех и вся. Столько сильных людей в итоге бросали всё, рисковали всем ради одного человека, а в итоге обжигались. Примерно тогда «ещё не супруг» сказал Тони простую, но горькую правду – Стив Роджерс воспринимал всеобщее обожание как данность, а не как то, что необходимо удерживать. Он банально никогда не думал, что любовь может пройти.              Он не думал.              Ещё он не думал, когда снова и снова убеждал Тони, что Говард Старк не мог быть плохим отцом. Конечно, Стив Роджерс знал его лично, хорошо с ним дружил и едва ли не считал своим обретённым братом. Разница в том, что Говард Старк был отличным другом, но весьма паршивым отцом, во многом повлиявшим на то, сколько подавителей вливал в себя Тони, стараясь подавить глубокое отвращение к полу. Про это Стив Роджерс и слушать не хотел.              Конечно, он же типичный альфа из сороковых. В то время подобным накачивали себя омеги либо из нацисткой армии, либо наркоманы, но не приличные люди. Блокаторы предназначались «плохим омегам», заслужившим всех последствий. «Правильные омеги» берегут себя до «того самого», с гордостью носят метки, а потом нянчат детей, а не лежат в больницах с осложнениями после передозировок. Подобные никому не нравятся.              Но Стиву Тони почему-то понравился.              А он никогда не был «правильным омегой».              Об этом ещё говорил отец, постоянно повторявший, что своим рождением Тони глубоко разочаровал и опозорил его. Подобного рода откровения слетали с губ, когда Говард «баловался» алкоголем. То есть часто. Чаще, чем нужно было. Тони всегда зачем-то слушал и не спорил, хотя обычно мог до посинения орать на отца, доказывая свою правоту. Но не в вопросах своего пола. Наверное, потому что внутренне соглашался. Быть омегой – не самое ужасное явление, если ты «правильный», а не тот, кто вечно мозолит всем глаза. Твои неудачи будут списывать на пол, их никогда не забудут и станут использовать в качестве подтверждения того, что омеги – идиоты. Почему-то чужое мнение по этому вопросу задевало больше, чем должно было.              Особенно мнение Стива Роджерса.              Да, он никогда прямо не говорил, что считал омег поголовно идиотами и истеричками, но то и дело бросал нарочито приторно ласковое: «Это очень смело, Тони, в моё время омеги не могли себе такого позволить» или «Тони, ты не можешь быть объективен, как и все омеги, ведь у вас больше эмпатии, чем у альф, это ваш дар». Вроде бы ничего обидного, но тошно делалось буквально каждый раз. Тони понял это слишком поздно. Он долго был слеп.              Удивительно, что меньше сексистского дерьма в свою сторону он слышал от Стефана Стрэнджа – человека весьма заносчивого, самовлюблённого и упёртого до тошноты. Все хирурги (в том числе и бывшие) не отличаются особым уважением к омегам, а Стефан спорит с Тони на равных. Даже когда они ещё не сошлись. Он видел перед собой равного себе собеседника, а не «на удивление умного и смелого омегу, каких не было в сороковых».              Стефан Стрендж напоминал молнию среди ясного неба, дорогой терпкий олеколон после дешёвого парфюма, купленного едва ли не на последние деньги. Этот мужчина фактически ворвался в жизнь Тони и перевернул его мир верх ногами за считанные месяцы, при этом сперва ничего не делая. Поначалу Стефан Стрендж вымораживал до зубного скрежета и невыносимой мигрени. Наверное, потому что чувствовался сильнейший контраст со Стивом Роджерсом. Споры с ним никогда не длились особо долго, обрываясь едва ли не через пять минут: Тони просто выматывался приводить аргументы, разбивающиеся о вечные призывы к чувству вины. Стефан спорил по-другому: он слушал, чтобы потом опровергать и иногда, о чудо, соглашался, скрипя признавая свою неправоту.              Слишком другой альфа.              Слишком не похож на Стива Роджерса.              Стефан Стрендж никогда не пытался играть роль хорошего, едва ли не сразу поставив Тони перед фактом – он последняя сволочь. Иронично, что с принципиальным, упрямым и высокомерным гадом оказалось дышать проще, чем с «воплощением идеала», чьё присутствие рядом давило на лёгкие с такой силой, что те угрожали с минуты на минуту лопнуть. Наверное, потому что совершенство стремилось искоренить любой изъян рядом с собой.              А Тони из этих изъянов и соткан.              И, похоже, Стефану Стренджу это нравится. Особенно это было видно по тому, какими жадными и восхищёнными становились его глаза, когда Тони принимался дискутировать с ним, приводя новые и новые крепкие аргументы. Тогда, казалось, Стефан был готов плюнуть на чужую метку у Тони на шее и завалить его прямо на столе.              Чем больше Тони общался со Стефаном Стренджем, тем сильнее не хотел возвращаться к законному мужу и приторной картинке брака с ним. Всё до тошноты идеально, нет никаких ссор, есть «недопонимания, которые быстро решаются, поскольку «мистер идеал» быстро объяснит правду своему «неидеальному» муду». От подобного начало воротить. Хотелось, чтобы было грязно, не так, как написано в пособиях по созданию примерной семьи.              Но Стив не хотел ничего иного. Ему была удобна придуманная им модель, под тяжестью которой кости Тони то и дело трещали. Он, казалось, не был предназначен для того, чтобы стать «идеальным». Он изначально соткан из ошибок, ссор, перипетий, внутренних противоречий, непонятного стремления то стать лучшим, то, наоборот, сделаться худшим из худших.              Это не подходит Стиву Роджерсу.              Просто он не может это принять. Точнее, не хочет. В его картине мира развод – явление, которое должно затрагивать «плохих альф, не выполняющих своих прямых обязанностей». Таковым никто не хочет быть. По правде говоря, Стив Роджерс исправно делал то, что от него ожидало общество. Но не Тони, которому необходим рядом живой человек, а не слащавая обложка, призванная вызвать умиление и восхищение у молодых омег, брошенных всеми и начавшими тешить надежды о семье. Подобное не должно было коснуться Тони Старка, известного до брака тем, как он клал на образ «примерного омеги». А в итоге он сам себя загнал в эту клетку.              Ключиком от неё оказывается Стефан Стрендж.              Правда, поначалу Тони упорно это отрицает, покручивая вокруг пальца обручальное кольцо своего мужа. Брак со Стивом Роджерсом – детская мечта, гревшая сердце после тяжёлых ссор с отцом. Но, наверное, некоторым детским мечтам лучше оставаться не более, чем сладостными мечтами? Может быть, порой не стоит пытаться воплотить что-то в жизнь? Может быть, не стоит верить в идеальные образы, когда сам таковым не являешься? Может быть, стоит просто довериться инстинктам, а не подсознательному желанию цепляться за образы из детства? Это тогда казалось будто Капитан Америка самый лучший, единственный, кто защитит и пригреет.              А сейчас намного больше греет плащ Стефана Стренджа, улёгшийся на плечи Тони, когда тот чихнул. Ничего такого, но даже вещь замечает больше мелочей, чем Стив Роджерс, гонящийся за образом американской мечты, потерпевшей свой крах ещё в двадцатых годах прошлого века. Просто идеальная картинка, за которую тяжело не цепляться, когда живёшь лишь ей, оказавшись выброшенным не в своём времени.              Безусловно, Стиву Роджерсу тяжело, но Тони слишком устал быть тем, кто вечно тащит на себе чужое «тяжело» и совершенно не имеет право на своё. Стефан же иного мнения, к нему хочется тянуться, а в какой-то момент перед встречами с ним Тони начинает снимать обручальное кольцо и прятать его в карман. Стыдно слишком. Любые разговоры и споры с этим альфой ощущаются интимнее секса. Тони кажется, будто он изменяет законному мужу.              Самое ужасное – он не был бы против изменить.              Не был бы против поддаться инстинктам, прижаться к не своему альфе и забыть о супруге. Со Стивом Роджерсом невыносимо. Он душит тем, насколько идеален и не восприимчив к критике. Секс с ним напоминает каторгу, где с каждым толчком становится всё более и более тошно от себя. Конечно, нельзя даже заикнуться, что в процессе стало больно, что нужно ещё время на подготовку. Стив Роджерс воспринимает это камнем в свой огород, начинает злиться, выворачивая весь дискомфорт так, что это Тони в нём виноват.              У него не было нормального секса с момента начала брака.              Хочется расслабиться.              Хочется провести хотя бы одну течку нормально, а не в миссионерской позе с тотальным чувством отвращения к самому себе.              Тони, закрывшись в ванной, включив воду, дрочит, представляя вместо своих рук… руки Стефана. Это отвратительно. Главным альфой должен оставаться законный муж, но его снова нет рядом, а желание есть. Но хочется отнюдь не этого мужчину. Хочется чувствовать страсть, хочется кричать под кем-то, хочется, чтобы брали так, будто боятся потерять. Мысли дурманят, сводят с ума, заставляют кончить, а перед глазами по-прежнему образ Стефана Стренджа.              Его слишком много.              В какой-то момент Тони пытается выстроить дистанцию между ними, попутно убеждая себя в безусловной любви к «мистеру идеалу» и стараясь не думать, насколько тяготит компания последнего, насколько тошно от попыток завязать разговор. Стив Роджерс не любит пустую болтовню, однажды Тони и вовсе слышит, как его муж, разговаривая с друзьями, небрежно бросает: «Не знаю, о чём там можно говорить с омегами». А Стефан Стрендж знает. И он говорит. Он сказал больше, чем Стив Роджерс за годы брака. От этого слишком тошно.              После Тони долго смотрит на себя в зеркало, осмысливая услышанное, а потом снимает обручальное кольцо с пальца, зная, что подаст на развод, и не зная, что скоро ему наденет другое кольцо уже другой альфа, готовый устраивать полемики с ним до посинения.

***