наверное, для этого ещё не придумали слово

Это случилось не на крыше, не в учительской, не в машине. Это случилось дома у Юли, поздно вечером, когда дождь за окном и свет погашен. Потому что Оля не любит. Они пили чай на кухне, молчали. Оля смотрела на Юлю. Юля чувствовала этот взгляд, но не поднимала головы. – Юль, – сказала Оля. – М? – Ты невероятно красивая. Юля подняла глаза. Смотрела на Олю долго. – Ты чего? – Так. Думаю, почему раньше не сказала. – Потому что боялась. – А сейчас? – Сейчас всё равно страшно. – Юля усмехнулась. – Но уже не так. Оля встала, подошла ближе. Села рядом. Взяла Юлю за руку. – Можно я останусь? – Ты и так остаёшься. – Нет, я про другое. Можно я буду рядом. Всегда. Юля не ответила. Смотрела на Олю, на её лицо, на её руки, которые держали её ладонь. И вдруг заплакала. Не всхлипывая, не сдерживаясь. Просто слёзы потекли сами, и она не могла их остановить. – Юль... – Оля растерялась. – Не обращай внимания. – Юля вытерла слёзы рукавом. – Я редко плачу. Почти никогда. Не привыкла. – При тебе? – Вообще. – Юля шмыгнула носом. – Ненавижу казаться слабой. – Оля молчала. Смотрела на Юлю. Не обнимала, не гладила. Просто была рядом. – Прости, – сказала Юля. – За что? – За то, что я... такая. – Не извиняйся. Юля выдохнула. Слёзы не останавливались. Оля взяла её за руку, поднесла к губам. Поцеловала пальцы. Один, другой, третий. – Оль... – Молчи. Оля осторожно стянула с Юли кофту. Футболка осталась. Руки открыты. Юля замерла. Не смотрела. – Можно? – спросила Оля. Юля кивнула. Оля взяла её руку. Поднесла к губам. Поцеловала запястье. Самую старую, самую белую линию. Потом — другую. Третью. Тонкую, почти незаметную. Толстую, которая, наверное, болела дольше всех. Юля не плакала. Не дышала. – Не надо, – прошептала Юля. – Что? – Целовать. Они уродливые. – Нет. – Оля подняла голову. – Они часть тебя. А ты — не уродливая. Оля поцеловала ещё одну. И ещё. Потом опустила руку, взяла вторую. Повторила. Юля смотрела на неё. На её голову, склонённую над её руками. На её губы, которые касались шрамов. На её пальцы, которые держали её ладони. – Оль. – М? Юля хотела сказать что-то. Но слова не шли. Она приподняла Олю и усадила себе на колени. Оля прошептала что-то непонятное в ответ. Юля поцеловала её. Не нежно — жадно. Оля ответила. Руки скользнули под футболку. Юля выдохнула. – Я не хочу тебя напугать. – Не напугаешь. – Там много всего. Шрамы. – Я уже видела. – Оля посмотрела на неё. – И мне плевать. Юля не знала, что сказать. Просто смотрела на Олю. – Я люблю тебя, – сказала Оля. – Всю. С этими линиями, с этой кожей, с этими глазами. Не надо меня беречь. Юля закрыла глаза. Выдохнула. Когда открыла, в них не было страха. – Тогда не жалуйся, – сказала Юля. – Не буду. Юля потянула футболку вверх. Оля подняла руки, помогая. Ткань упала на пол. – Красивая, – сказала Юля. – Не смотри так. – Как? – Как будто я из фарфора. – Ты не из фарфора. – Юля провела ладонью выше. Оля резко выдохнула весь воздух из лёгких. – Ты самая живая из всех, кого я знаю. – Оля снова поцеловала её. Долго, медленно, не отпуская. – Боишься? – Уже нет. – Хорошо. Оля поцеловала её в шею, в ключицу, в плечо. Юля закрыла глаза. Руки Оли скользили по её телу, находили шрамы, задерживались на них, гладили, целовали. – Оль. – М? – Не останавливайся. – Не собиралась. Дождь за окном. Тишина. Только их дыхание, только их голоса — тихие, хриплые, не для чужих ушей.

***

Они снова сидели на диване в гостиной. Оля лежала на коленях Юли. Та неспешно и рассеянно перебирала волосы девушки. – Оль. Я никогда не стану нормальной. – Никто не станет. – Я серьезно. У меня куча проблем. Я курю, нормально не сплю, живу от работы до работы. Наношу себе вред, в конце концов. – Кто-то поступает ещё хуже. Юль, я полюбила тебя такой. С трудоголизмом. С зависимостью. Со шрамами. И не перестану. – Не верю. – Дура ты, Юль. Настоящая дура. Но любимая. Юля не ответила. Продолжала перебирать Олины волосы. За окном темнело, дождь давно кончился, но влажный асфальт блестел в свете фонарей. – Оль. – М? – А если я сорвусь? – Не сорвёшься. И Юля почему-то поверила.