наверное, для этого ещё не придумали слово

Ирина Александровна заметила не сразу. Сначала подумала — показалось. Ну мало ли, весна, солнце, настроение у всех лучше. Но потом присмотрелась. Юля стала другой. Не то чтобы мягче: с учениками она оставалась такой же требовательной, увлечённой, иногда резкой, но это было всегда. Это была её любовь — другая, не такая, как к Оле. Не меньше — просто иная. Но в учительской, когда заходила Оля, Юля менялась. Плечи расслаблялись, взгляд становился спокойнее. И она улыбалась. Не той улыбкой, которой улыбаются коллегам из вежливости. Другой. Тёплой, почти домашней. Ирина Александровна видела это. И молчала. Потому что не её дело. Но однажды не выдержала. – Ольга Андреевна, – сказала она, когда Оля зашла подписать бумаги. – Да? – Вы сегодня какая-то... светлая. Оля подняла голову. – В каком смысле? – Не знаю. – Ирина Александровна улыбнулась. – Просто заметила. Оля ничего не ответила. Забрала бумаги и вышла. Но Ирина Александровна видела, как она покраснела. Через несколько дней она поймала Юлю в коридоре. – Юль, – сказала она. – М? – Ты счастлива? Юля посмотрела на неё. Помолчала. – Кажется, да. Ирина Александровна кивнула. Не стала спрашивать про Олю. И так всё было понятно. – Береги её, – сказала она. – Она хорошая. – Знаю, – ответила Юля.

***

Вечером того же дня Мирон сидел на кухне у Оли. Забежал на полчаса — передать что-то от матери, но задержался. Оля готовила ужин, напевала что-то под нос. – Тёть Оль, – сказал Мирон. – М? – Ты чего улыбаешься? – Просто. – Просто не бывает. Оля повернулась к нему. Посмотрела. – А вот бывает, – ответила она. Мирон не стал спорить. Но запомнил. В школе он заметил, что Юлия Валерьевна тоже стала другой. Не с ним — с ним она оставалась такой же строгой, но справедливой. Требовала, чтобы читал, спорила, заставляла думать. Он к этому привык. Но когда она смотрела на Олю... Мирон не мог объяснить, что именно менялось. Просто взгляд становился мягче. И голос, когда она говорила с ней, был не таким, как с другими. Мирон ничего не сказал. Ни тёте, ни Юлии Валерьевне. Но про себя отметил. И понял. И, кажется, одобрил. Один раз после уроков он задержался в школе. Спускался по лестнице и услышал голоса. Свернул за угол и увидел их — Олю и Юлю. Они стояли у окна на втором этаже. Не обнимались, не держались за руки. Просто стояли рядом. Смотрели на улицу. Мирон тихо развернулся и пошёл другой лестницей. – Ты чего?.. – Никого, – ответила Юля. – Показалось. Мирон вышел на улицу. Вдохнул весенний воздух. Подумал о том, что Оля — его тётя. О том, что Юлия Валерьевна — его учительница. О том, что они обе, кажется, счастливы. И что его это, в общем-то, не касается. – Ладно, – сказал он себе. И пошёл домой.