Карельский закат

По высадке и по приезду в Карелию Семён был на удивление молчаливым. Но сравнительно недавно он рассказывал, что относится к каждому знакомому по‑разному, но в основном он неразговорчив, угрюм и рассержен — из‑за постоянных голосов в голове. Он постоянно погружён в этот шум, теряясь в нём, тем более в Москве. Звучат его слова на эту тему очень тяжело, сложно — как движение тягостной грозовой тучи. Сейчас этот рассказ припоминается в его звонкой тишине. В такие моменты чувствуется вся его безнадёжность, потому что он, по сути, навсегда заточен в шуме и мыслях других. Да даже те же бинты не помогают ему убрать весь звук и этот шум — лишь заглушить. Варя же только поверхностно осведомлена о его способностях, не углублялась она в это, но это не равнозначно тому, что её это не интересует. Не углублялась, наверное, потому что не хотела копать его прошлое, да и Кехно ей шептал, что способности для Семёна — это не дар, а плохая карма. Вот и боялась она тронуть то, что не надо, или влезть туда, куда не стоило бы. На часах 12 часов утра. Варя и Семён молчаливо сидели на задних креслах такси. На лице Семёна проскальзывала некая угрюмость, Варя же смотрела в окно, где пролетали родные улицы и родные районы. Наконец шаманка оторвалась от красивого вида за окном и подскочила в ожидании приезда домой, но случайным образом заметила и настроение Лескова. Она нахмурилась, легонько похлопав его по предплечью. — Ты как? — она метнула ладонь на его плечо. Он не сразу ответил, протёр глаза и посмотрел на Варю. — Пойдёт, — его шапилявый тон… — Честно говори, — девушка слегка склонила голову, будто умоляя. Но Лесков, лишь всматриваясь в её голубой глаз и иной - с линзой, прямо утопал в них, безмятежно падая. Он боялся? Нет. Он сторожился, и даже то, что они встречаются с Варей, не даёт ему права ныть и действовать ей на нервы — по крайней мере, ему так казалось. «Пиздец, ты давишь на него». Про себя Варя огрызнулась на беса. «Хочешь помогу?» — спросил он. «Говори». «Он сейчас решается, рассказывать тебе или нет». «А что он мне собирается рассказывать? Ты не можешь со мной вот этим поделиться?» Кехно затих. «Заебись», — ругнулась Варя. Переведя дух, девушка вздохнула и всё же попыталась ещё раз: — Послушай, Сем. Не думай, что я тебя за что‑то буду осуждать. Возможно, других бы осуждала, но ты — мой Семён. Он едко впился своим взглядом в пол, но искренне хотел перевести свой взгляд на девушку. — Дело не в этом. — А в чём, Лесков? Почему ты так боишься мне рассказать? Сейчас Семёну больше всего хотелось просто уйти отсюда, хоть куда, но точно не оставаться здесь. Снова выстроить непробиваемую и прочную стену вокруг себя, чтобы никто больше не проникал глубоко к нему в душу. Но перед ним сидела Варя, поэтому это чувство и желание заглушило другое его состояние — просто перестать строить из себя стрессоустойчивого сибирского ведьмака, образ, который использовался буквально со всеми, где не было Вари. «Давай прям сейчас загаси его, нахуй. Фразой какой‑нибудь», — ликовал Варин помощник. Но Варя не послушала помощника и взяла обмотанную, давно заледеневшую ладонь парня, обхватила её обеими своими ладонями. И парень едва заметно затаил дыхание: это заставляло его выворачиваться изнутри, но с этим чувством приходило и спокойствие — от её тёплых рук. Лично Семён — как человек не тактильный и замкнутый. Но Варя переворачивает этот архетип с ног на голову, заставляя его позабыть о том, кем он является, кем пытается быть; забывает он и о своих силах, потому что слышит только её сбитое дыхание и отголоски помощника. — Извини, — Семён покачал головой, всматриваясь в окно автомобиля. Кажется, даже Варя услышала, как громко он сглотнул, проглотив застрявший комок в горле. Волнение… — Ты не будешь ныть мне, — эти слова заставили его вздрогнуть. — Я… — на этом речь полностью оборвалась. — Мои силы утрачиваются из‑за меня самого. Я сам — разрушитель себя, и мне не место в битве. Тишина. Таксист тоже молчал: кажется, ему было очень интересно послушать, что у них там происходит. — Ты не прав, — она сжала его руку ещё сильнее. — Давай потом поговорим об этом, ладно? Дома, например? — он попытался притормозить её: не хотел сейчас видеть, как она заплачет или что‑либо ещё похуже, потому что для него шаманка — как неприкосновенный человек, который не заслуживает чего‑то плохого и заслуживает только тепла с его стороны.

***

Квартира Вари по планировке была маленькой: небольшая спальня, кухня с гостиной и ванная. Вся мебель была в спокойных белых тонах, за исключением спальни, где был полнейший балаган. Разные ритуальные приспособления — ничего милого здесь и в помине не виделось. — Ну и что ты надумал себе? — возмутительный Варин тон давал внушительно вразумиться. — Я ритуалил, чтобы избавиться от своих сил, чтобы не слышать чужие мысли, — коротко, сухо, не растягивая. — Специально? — она видела только его спину, а когда он развернулся, было не описать его лица. — Да. Горечь подступила к горлу. А на его лбу проявились капельки пота; все те же хмурые брови были сейчас тронуты за живое, и на этот раз они были совершенно иными. — Зачем? — Всю жизнь слышать чьи‑то голоса, мысли и чувства — это всё… — он замолк. — Я хотел уже раз покончить с собой, но появилась цель — победить в битве, а потом и эта цель сменилась на другую. Всё затмилось — внутри, снаружи, да везде! Он говорил это так спокойно, будто бы это в порядке нормы. Но не для Вари. Её лицо мрачнело на глазах: что ей делать? Утешить, разозлиться, обнять? «Разозлиться — переспать», — в рифму подпел Кехно. Варя взбесилась ещё больше: из‑за помощника ей вообще тогда крышу снесло. — Объясни нормально, Лесков, — она повысила тон, — что значит «покончить»? Да КОГДА бы? — её глаза заметно потемнели и наполнились злостным потоком волнения. — Когда‑то, — холод. Веет холодом, и становится зябко. — Варь, это неважно, такого не повторится. — Я тебе не верю, — она скрестила руки на груди, покачав головой. Они смотрели друг на друга с минуту, не отводили взгляд друг от друга, как будто им нужно было время успокоиться, а их успокоение находилось в них самих. Наконец брови Петровича дрогнули, словно нервный тик: они выгнулись в полном искуплении и попытке утешить, посочувствовать. — Сем… — её мягкий тон был неуловим, настолько он был тёплым. — Ты для меня близкий человек, мой, и я знаю, каково это — справляться в одиночку, но по факту ты просто выедаешь себя изнутри. Я не хочу этого. Подбородок дрогнул. Её пробило на слёзы, едва видные на её лице. — Я хочу любить тебя живым, — по её щеке прокатилась слеза, короткие всхлипы, уже покрасневший нос, но всё ещё боевая стойка. Но Семён молча стоял. Он не мог пошевельнуться. Он стоял, и где‑то внутри себя рыдал: сердце сжималось в столько же раз, во сколько оно стучало, пульс, кажется, подскочил до ста. Голова кружилась. От этих эмоций ему хотелось говорить всё, что приходит на ум, — что он и сделал: — Я имею этот дар с 15 лет и слышу всё. Сейчас мне 27, и я всё ещё не привык к этому, я схожу с ума. Буквально. В Сибири мало людей, но меня чуть не убили там. А в Москве очень много людей, но спокойно. Я не могу постоянно ходить в чёрном, с закрытыми руками, с вечным раздражением, Варь. Это не жизнь, это пиздец. И единственное, что я мог, — это уйти. Но я нашёл другой способ — приглушить свои силы. И я никому не говорил это и никому сейчас не расскажу, кроме тебя. Текст отзывался, словно пеплом,осевшим на язык, оседая горечью. Внутри всё бурно… глубоко заныло, и Варя резко меняется в своих повадках. И без всяких колебаний, предисловий она просто подошла, всё ещё едва плача, притянула Сёму к себе, прижимая всё ближе, не давая отпустить, не давая убежать, как он это любил делать. Она упёрлась головой ему в грудь, просто безмолвно плача, не рыдая, не истеря. Футболка его потихоньку начала пропитываться её же слезами. «Я был прав пару минут назад», — слащаво проговорил Кехно, наконец затихнув на некоторое время. А про что он? Варя сама так и не поняла. — Я не могу представить, как ты живёшь с этим или же жил, Сем. Я рада, если ты сможешь жить нормально… — она вжалась ещё крепче, а Кехно невольно заворчал, слегка кряхтя. — Наверное, рыдать нужно тебе, но… я тоже дико волнуюсь за тебя. Дико. Волнуюсь. Да, так оно и было. Отголоски этих слов били по сознанию Лескова, словно колокол на службе. — Всё будет хорошо, — он пригладил её по спине, не как обычно, а как‑то по‑своему. — У меня правильные приоритеты, выставленные благодаря тебе. Лесков облокотил свою голову на её хрупкое плечо и следом добавил: — Всё уже позади. Работай на битве за нас двоих. — Хорошо, — она улыбнулась, рвано кивнув пару раз и подтирая оставшиеся капли слёз тыльной стороной ладони.

***

Деревья мелькали, одно за другим. Серое небо смеркалось, но в голове всё ещё шумели бурные голоса отовсюду: карканье ворон, ломание веток, шелест листвы и аккуратные шаги шаманки. А где‑то позади мелькал и ведьмак. Напряжение, но какое‑то другое, более комфортное — вместе с ним. «Да, ёпону мать..Смотри, твоему сибиряку приглянулся лес, молодец, так держать!» — бурчал её помощник, не желая делить их общие интересы с кем‑то ещё. Когда же Варя обернулась, то заметила, как резко переменилось его настроение: теперь он ухмылялся, не хмурился, вглядывался в глубину леса, иногда щурясь. — Снял бинты, как погляжу? Нравится? — улыбка Варвары не сползала, глядя на его состояние. — Да. У тебя здесь так… прям хорошо, — он улыбнулся, сгибая и разгибая руки снова. — Никакого шума. — Ещё бы…