Boys, boys, boys

— Если руки устали, можешь опустить, — сказал Костя. — Ничо не устали, — пробурчал Рома. Они сторговались на «героической» позе: локти согнуть, плечи развернуть, чтобы бицепсы выглядели внушительнее. — Чем не греческий бог, — уверил его Костя. — Рисуй давай, умник, — беззлобно ответил Рома. Руки, однако, уже ныли. Кожа на плечах натянулась, мышцы затекли, в локтях завелась тупая, тянущая боль. Нужно было опустить их, встряхнуть и размять, но Роме не хотелось показаться слабаком. — Хех... моя бабушка сказала бы: «Кто захочет помереть, так не хуем подпереть». — пробормотал Костя как будто бы сам себе. Рома хмыкнул, вспоминая «говно на заборе»: — Вот это бабушка... — О да, — важно кивнул Костя и поднял глаза. — Она эти выражения очень любит и коллекционирует. И вообще, никогда, ни при каких обстоятельствах, не вступай в перепалку с профессором филологии. У тебя просто словарного запаса не хватит, — он усмехнулся, вспоминая что-то. — Как-то раз они с пьяным соседом закусились у подъезда, он её обматерил и пошёл, а она крикнула на весь двор: «Гришку нашего обидели! Всех ебли, его не видели!». Таким, знаешь, хорошо поставленным голосом — она тридцать лет преподаёт. Дело было вечером: все бабки по лавочкам, мужики за столиком «козла» забивают... так вот все просто легли от смеха. Что там орал Гришка в ответ, никто уже не слушал, все только за ней и повторяли между спазмами. Рома и сам почувствовал, как его одолевает смех. Он пытался держаться, но мышцы живота сами заходили ходуном. Было в этой ситуации что-то дикое и оттого ещё больше смешное: весь такой из себя интеллигентный Костя, повторяющий отборную матершину за не менее интеллигентной бабушкой. — Ой, да ну на фиг... — выдохнул он, пытаясь овладеть собой. — А ты с бабушкой, что ли, живёшь? — Да, — просто ответил Костя. — А ты? — С матерью. Ну сестра ещё, Васька, во втором отряде сейчас. — А отец? — Костя поднял на него взгляд. — Отец погиб. Несчастный случай на производстве. — Рома решил не вдаваться в детали. — При Союзе ещё. — Хреново, — вздохнул Костя. — У меня мама тоже умерла. От рака... Отец вернулся к себе на родину — в Литву. Там снова женился. У меня уже и братья есть — двойняшки. — он сделал паузу. — Пока только на фотографии их видел, но закончу институт, может быть, туда подамся. Бабушка говорит: уезжать отсюда надо. — Это ещё почему? — спросил Рома. — По целому ряду причин, — не поднимая глаз от рисунка, чеканя слова сказал Костя, как будто бы повторял намертво заученную фразу. — Жизнь там получше, во всех смыслах. Климат мягче, зарплаты выше, люди... не такие озлобленные, как у нас. И русский язык ещё в ходу. Рома покосился на Костю и чуть сильнее расправил плечи. — А я отсюда никуда не собираюсь. Костя на секунду поднял глаза от рисунка. — Совсем? — Совсем. Надо быстрее учиться, да вставать на ноги. — Это да, — согласился Костя. — А ты же ещё спортом занимаешься? Рома вздохнул: — Да, с детства, успел получить КМС-а по вольной борьбе. Потом будущее гавкнуло вместе с мениском. — он согнул ногу и потряс ей. — Связка порвана, хрящ тоже задет, колено нестабильно, профессиональный спорт для меня закрыт. Осталась только качалка. — А тренерская работа? — спросил Костя. — На тренерской работе много не поднимешь, — вздохнул Рома. — Меня пока мать тянет, двадцать лет — надо уже быстрей слезать с горба. — И правда... — снова согласился Костя. Он дунул на рисунок, сдувая крошки грифеля. — Ну, основное я набросал, теперь точно отдыхай. Рома с облегчением опустил руки, повёл плечами, разминая затёкшие мышцы, и подошёл к Косте посмотреть рисунок. На листе уместились только голова, плечи и одна рука — согнутая, с напряжённым бицепсом. Портрет вышел таким живым, что Рома невольно замер: как будто смотрел на свою лучшую фотографию, если бы у него вообще была такая фотография. Он разглядывал «себя» с недоверием. По отдельности всё было его: лоб, нос, тот же изгиб губ, глаза, ямочка на подбородке. Но вместе из этих черт складывался какой-то другой Рома. Чуть взрослее. Чуть красивее. Как его более удачная версия. От этого стало неловко. Как будто Костя сумел вытащить наружу что-то такое, чего сам Рома в себе никогда не замечал. — Я думал, ты во весь рост рисовать будешь, — сказал он, лишь бы перебить непонятно откуда взявшееся смущение. — Это не обязательно, — ответил Костя. — В портрете главное лицо. К тому же, это пока только черновая версия. Если хочешь в полный рост — потом сделаю ещё пару набросков. Или дорисую по памяти. — Да нормально, — отмахнулся Рома. — Забей. Но всё-таки рисунок его зацепил. Он бы хотел быть тем, кто смотрел на него с портрета. *** Вечером в столовую быстрым шагом вошла Татьяна Леонидовна и с порога окликнула Рому: — Рома, быстро в штаб, тебе мама звонит! Рома отставил тарелку и почти бегом выскочил из столовой. У телефона мать первым делом расспросила, как они устроились, как Васька, не чудит ли. Он коротко, по пунктам, обо всём доложил, успокоил её, а потом спросил, как нога. Нога была гипсовой гирей, зато Алик где-то раздобыл костыль. — Теперь прыгаю по квартире, как хромая утка, — бодро сказала она. — И хорошо, что одна: почти ничего делать не надо. Хадиджа через Алика каждый день пироги передаёт. Я с ними за месяц такую жопу отъем, что в ларёк не пролезу. Рома невольно усмехнулся. — Да ладно тебе, мам, за месяц не отъешь. Ты там только осторожнее прыгай. Попрощавшись, он вышел на крыльцо штаба и едва не столкнулся с кавказцем в спортивном костюме. Тот был коренастый, с кривоватыми, поставленными колесом ногами, носом, похожим на водопроводный кран, и таким тяжёлым, выдающимся подбородком, что казалось — он занимает половину лица. Всё это придавало ему вид не то уличного бойца, не то мелкого разбойника из старого кино. Мужчина скользнул по Роме взглядом и вдруг криво ухмыльнулся, показывая ряд крепких жёлтых зубов. — Гагик, — представился он, протягивая руку. — Почти как Гарик, только если не выговариваешь букву «рэ». — Роман, — ответил Рома, пожимая ему руку. — Вожатый первого отряда. — А я диджей, — с той же ухмылкой сообщил Гагик. — По-старому — массовик-затейник. Дискотеки, концерты, конкурсы — всё на мне. Только вот приехал, опоздал на два дня, иду на ковёр. Родня приехала, застолья, туда-сюда, сам понимаешь. Вообще, хорошо, что я тебя встретил. Через неделю будет концерт. Завтра в тихий час зайду к вам со своим талмудом: посидим, выберем сценки, может, даже что-нибудь порепетировать успеем. Я много всякого интересного привёз. Его откровенно бандитская наружность настолько не вязалась у Ромы ни с детскими сценками, ни с ролью лагерного затейника, что он только молча кивнул. — Да, и ещё, — Гагик заговорщицки подмигнул. — Дядя привёз ящик коньяка. Нормального, армянского, не той бурды, которой тут торгуют. Я у него пол-ящика подрезал. Как только Леонидовна на выходные уедет в город, устроим сабантуй на хоздворе. После отбоя. Только для вожатых и персонала. Девчонки, музыка, всё как положено. Жду. — А-а… — протянул Рома. — Я вообще не очень по спиртному. — Вижу, вижу, спортсмен! — Гагик по-свойски взял его за плечо. — Да никто насильно лить не будет. Посидим, отдохнём, анекдоты потравим, магнитофон послушаем. — Нина тоже будет? Из второго отряда. — уточнил Рома. — Нина? — спросил Гагик. — Нину не видел, но не переживай, всех вожатых позовём. От моих мероприятий никто не спрячется. — Верю, — улыбнулся Рома. — Уболтал, записывай меня. *** После отбоя, не прошло и часа, как в дверь вожатской раздался тихий стук. Костя читал у себя на кровати, а Рома только задремал на своей. Он открыл глаза: — Кто там? — сонно спросил он. Костя отложил книгу, встал и открыл дверь. — Наташа? Что случилось? Заходи. Но никто не вошёл. Костя так и остался стоять в дверном проёме, и Рома, быстро натягивая шорты, поднялся следом. Выглянул наружу. С той стороны полностью одетая стояла Наташа Курочкина — тихая полноватая девочка. По её круглым щекам катились слёзы. Она сразу же уткнула взгляд в пол. — Я ходила в медпункт, но он уже закрыт… — всхлипнула она. — У наших девочек тоже нет… А если Калина из второй палаты узнает, она меня на весь лагерь опозорит… — У тебя что-то болит? — спокойно спросил Костя. — Нет… — Наташа совсем поникла. — Мне нужна вата. Рома моргнул. — Зачем тебе вата посреди ночи? — спросил он. — Так, ладно. — Костя шагнул в проём, немного оттесняя Рому. — Наташ, иди в палату и подожди, постараемся раздобыть тебе ваты. Просто подожди, ладно? Курочкина быстро кивнула и поплелась в свою палату. Костя закрыл дверь. — Ну что, у тебя там во втором отряде связи, Ром. Тебе идти за ватой. — Куда? И нафига ей вообще вата? — возмутился Рома. — Нельзя сразу нормально сказать? Костя пару секунд непонимающе смотрел на него, а потом спросил: — Ты что-нибудь слышал про женскую физиологию? Рома несколько секунд тупил, а потом скривился и застонал. — Блин, вот же... а чего так рано-то? Я думал оно как-то... попозже бывает. — У всех по-разному, бывает и раньше. Так ты идёшь? — Да, сейчас. — он уже одевался. Во втором корпусе свет горел только в одном окне первого этажа, и Рома, недолго думая, постучал в стекло. К счастью, занавеска отодвинулась, и сразу появилась Нина. Она открыла створку: — Рома, что случилось? — Там это... — он понизил голос. — У нас девочке одной вата нужна. Срочно. Есть у вас что-нибудь? Нина сразу же кивнула. — Есть кое-что получше. Сейчас выйду. Через несколько минут Нина уже сунула Роме в руки непрозрачный пакетик с чем-то мягким внутри. — Вот, держи, с запасом. Не разворачивай. И передай, чтобы не бегала. Если что — пусть сразу приходит ко мне. — Спасибо, — улыбнулся Рома. — Спасла человека. Двух, включая меня. Нина чуть улыбнулась. — Иди уже. Она там, наверное, с ума сходит. Так Курочкина была спасена, а Рома сказал Косте: — Хорошо, что ты сразу сообразил, а то я бы ей, наверное, устроил допрос с пристрастием. Ты ещё и в этом разбираешься? — Да не то, чтобы прямо разбираюсь. — задумчиво сказал Костя. — Был у меня друг, акушер-гинеколог. С кем поведёшься, от того и наберёшься... — И чего же ты там от него ещё набрался? — спросил Рома, заваливаясь на кровать. — Поверь, ты точно не захочешь это знать. — то ли шутя, то ли серьёзно ответил Костя и уткнулся в свою книгу. Рома фыркнул и повернулся к стене. Спорить было не о чем.