Boys, boys, boys

Рома толкнул дверь вожатской плечом так резко, что она ударилась о стул у стены. В комнате сразу шевельнулась настороженная тишина, будто ждала его. Он шагнул внутрь, нащупал выключатель и щёлкнул им с каким-то почти мстительным удовольствием. Жёлтый свет мгновенно разрезал полумрак. Костя лежал на своей койке лицом к стене, подтянув одеяло к плечу. Рома остановился посреди комнаты, тяжело дыша. От выпитого всё ещё шумело в голове, но уже не мягко и тупо, как раньше, а зло, с колючим звоном в висках. К горлу снова подкатила мерзкая горечь. В сознании на секунду вспыхнули чужие пальцы на собственной коже — осторожные, тёплые, ненавистно бережные, и его снова передёрнуло. — Эй, — сказал он хрипло. — Подъём. Костя не шелохнулся. Рома сделал ещё шаг, качнулся, удержался за спинку стула и повторил громче: — Я сказал: встал. На этот раз Костя медленно повернул голову. Не сонно и не испуганно — просто повернул, как человек, который и не спал вовсе, а лежал и ждал, чем всё кончится. У него были пугающе ясные глаза — ни капли сна, только неподвижное, ледяное ожидание. Рому от этого будто кипятком облили. — Ах ты не спишь, — процедил он. — Конечно. Я так и думал. Костя несколько секунд просто смотрел на него, потом сел на кровати, натянув одеяло до шеи, как будто бы хотел защититься. Но в его глазах не было страха. — Ты пьяный, — сказал он тихо. — Без тебя знаю. — Тогда ложись и не шуми. Детей перебудишь. Рома смотрел на него и чувствовал, как злость начинает путаться с чем-то ещё — с тем липким, невыносимым ощущением, от которого он весь вечер пытался уйти, опрокидывая стакан за стаканом. Его бесило в Косте всё: голос, спокойствие, худые пальцы, вцепившиеся в край одеяла, линия шеи, которую свет делал слишком открытой, слишком беззащитной. Но эта беззащитность совсем не выглядела слабой. Напротив, отчего-то слабым чувствовал себя сам Рома. С этим он мириться не собирался. — Не командуй мне! — он подался вперёд, сокращая дистанцию до опасного минимума. — Знаешь, что тут про тебя болтают? Костя чуть прикрыл глаза. Удивления у него на лице не появилось. Только усталость, очень старая для его возраста. — Кто болтает? — спросил он. — Федоренко? Рома дёрнул плечом. — Неважно кто. — Важно, — ровно ответил Костя. — Если это Федоренко, ты в следующий раз спроси, откуда у него такая осведомлённость. Может, он заодно и про себя что-нибудь интересное расскажет. — Не трожь его! — рявкнул Рома так резко, что собственный голос резанул ему слух. — Понял? Он нормальный мужик. — А я, значит, нет? Рома выплюнул это мгновенно, не давая себе секунды на вдох: — Ты — нет. Снаружи коротко и резко крикнула ночная птица, и в вожатской стало тихо до звона. Но Костя не отвёл взгляда. Это бесило сильнее всего. Если бы он начал оправдываться, юлить, огрызаться — было бы легче. Было бы за что зацепиться. Но он сидел прямо, молча, и в этом молчании было что-то невыносимое — будто он видел Рому насквозь и не собирался отводить глаз. — Чего вытаращился? — Рома чувствовал, как его колотит. — Сказать нечего? — Тебе сейчас не диалог нужен, — сказал Костя. — Тебе нужно на ком-то сорваться. — Да? — Рома коротко, зло усмехнулся. — А ты, значит, тут вообще ни при чём? Костя нахмурился. — А при чём здесь я? Рома открыл рот и вдруг понял, что не может произнести это вслух. Не может вытащить наружу ни своё ошеломление от фотографии, ни этот животный, постыдный отклик собственного тела. Не может обвинить Костю напрямую. От одной мысли его снова обдало жаром — в горле запершило, руки сами сжались в кулаки, ногти впились в ладони, и это помогло — боль отвлекла от другого, более невыносимого. — Всё из-за тебя, — сказал он. Костя смотрел непонимающе, но уже настороженно. — Что — всё? Рома молчал. Только смотрел. На тонкую шею. На узкие плечи под одеялом. На светлые волосы, торчащие у висков мягкими завитками. На острый прямой нос, на слишком бледные губы, на прозрачные, почти бесцветные глаза. Всё в нём сейчас казалось Роме неправильным. Хотелось что-то сделать, лишь бы стереть с лица Кости это холодное выражение. Чтобы он вздрогнул. Чтобы в этих глазах что-то задрожало, переломилось, показало, что ему тоже больно. Костя медленно выдохнул, провёл ладонью по лицу и, кажется, принял какое-то решение. — Ладно, — сказал он. — Отвернись. Рома моргнул. — Что? — Отвернись, я встану и оденусь. По крайней мере, это будет честно. Внутри у Ромы что-то мгновенно сорвалось. — Оденешься? — переспросил он с неприятной усмешкой. — А что так? Стесняешься? Костя посмотрел как будто сквозь него. — Не хочу давать тебе дополнительный повод для цирка. — Цирка? — Рома коротко хохотнул. — Это ты хорошо сказал. Да ты сам весь один сплошной цирк. Ходишь тут тихий, весь из себя правильный! Дети то, дети сё, то методы ему не те, то бицепсы... А сам вон чего! — он показал пальцем на Костину книгу, лежащую на тумбочке. Костя встал с кровати, всё ещё прижимая к себе одеяло одной рукой. Теперь они оказались почти на одном уровне, и Рома вдруг очень остро почувствовал близость — не расстояние даже, а сам факт, что между ними всего полшага. — Только детей сюда не впутывай, — тихо сказал Костя. — И вообще никого не впутывай, включая меня. Ты сам ко мне полез, всё, что случилось дальше — твоя ответственность. — Ах моя? — притворно понимающе закивал Рома, но, не сдержавшись, выпалил: — Ты... ты меня лапал! Костя сделал медленный вдох. На секунду в его глазах вспыхнуло что-то живое — боль или гнев, Рома не разобрал. Потом он отвернулся. — А я не вызывался, — сказал он с горечью, как будто бы сожалел об этом поступке сильнее Ромы. Кажется, он уже понял, что Рома не даст ему спокойно одеться, поэтому неловко развернулся, отпустив одеяло. Рука, которой он тут же потянулся к спинке кровати, на мгновение замерла в воздухе — будто Костя и сам не сразу решился на это движение. Потом он всё-таки взял рубашку, и ткань скользнула по его пальцам неуклюже, как будто ему мешало собственное тело. Рома молча смотрел на его голую спину — на выступающие позвонки, на острые лопатки, на тонкую линию позвоночника, которая сейчас казалась очень хрупкой. Две секунды. Может, три. Костя не закрывался, не пытался спрятаться — это было почти издевательством над самим собой. Или над Ромой. Рома не мог разобраться. Ему хотелось доказать себе, что это не трогает его, что он может смотреть спокойно, как на картину в музее. Но спина Кости была слишком живой и близкой и от этого у Ромы в груди начало сжиматься что-то болезненное и липкое. Костя натянул рубашку, и его руки дрожали — совсем чуть, но Рома это заметил. Потом брюки. Ботинки он искал долго, наклонившись, и волосы упали ему на лицо. Когда он выпрямился, его щёки были красными — то ли от стыда, то ли от злости. — Отойди. — сказал он Роме. — И куда это ты собрался? — спросил Рома, сам не заметив, как голос у него стал ниже. Костя, не поднимая головы, застёгивал пуговицу на рукаве. — Подальше от тебя. Эта фраза ударила Рому куда сильнее, чем он ожидал. Он, качнувшись, шагнул вперёд, почти не думая, и схватил Костю за рубашку. — Что ты сказал? Костя дёрнулся, и на лице у него мгновенно вспыхнула злость. — Не прикасайся ко мне! Рома не ответил. Только толкнул его в грудь — резко, грубо, с той бессмысленной яростью, которой уже не хватало формы. Костя отлетел назад и тяжело приземлился на кровать, упершись ладонью в матрас. Лицо у него горело, глаза стали тёмными от гнева, и в этот момент Рома вдруг снова почувствовал не победу, а бессилие. Глухое, унизительное, до тошноты знакомое. Ему правда хотелось ударить Костю. Хотелось, чтобы тот замолчал, отвернулся, перестал смотреть так — прямо и зло. Но Костя смотрел именно так, и от этого у Ромы внутри всё сжималось и сбивалось, будто его самого только что застали на чём-то слишком стыдном и слишком личном. Костя, кажется, заметил это. И, похоже, решил не отступать. — А, я понял, в чём тут дело... Неужели ты правда подумал, что я на тебя запал? — спросил он с холодной, почти брезгливой насмешкой. — Серьёзно? Рома застыл. Костя медленно выпрямился на кровати, не отводя глаз. — Ты правда решил, что мне подойдёт вообще кто угодно? — продолжил он, и в голосе у него теперь звучало уже не спокойствие, а жёсткая точность. — Тебе вот любая подойдёт? Вообще не глядя? Нет? Ну так вот — мне тоже. Так что за это можешь быть спокоен. Ты мне отвратителен. В вожатской повисла ещё одна секунда — натянутая, как струна, готовая лопнуть. Рома замер на месте, пытаясь вдуматься в смысл этих слов, но смысл начал ускользать от него. Он понял, что Костя сказал что-то важное, и, кажется, очень обидное, но все слова перепутались в голове. Неизвестно, что произошло бы дальше, если бы не раздался нетерпеливый стук в дверь. Почти сразу она распахнулась, и, не дожидаясь приглашения, в вожатскую ввалился Гагик. — Э, пацаны, смотрю, у вас свет горит, — он окинул взглядом комнату, сжавшегося на кровати Костю и Рому, который всё ещё стоял слишком близко и слишком напряжённо. — Нормально у вас всё? Рома качнул головой и отступил на пару шагов. Вместе с этим движением из него словно вышел весь воздух. Ярость не ушла сразу — она ещё пару секунд тлела в груди, тяжело и сухо, но следом навалилось другое: ватная слабость, будто мышцы вдруг перестали держать собственный вес. — Нормально, — выдавил он, уже почти не узнавая собственного голоса. — Нормально. Он постоял ещё мгновение, глядя в пол, прежде чем заставить ноги двигаться. Мир вокруг схлопнулся до размеров матраса. Плечи налились свинцом, и каждый шаг давался так, будто он продирался сквозь глубокую воду Он дошёл до своей кровати медленно, как после тяжёлой драки, сел, на секунду задержавшись, будто не до конца чувствовал опору под собой, потом лёг. Перевернулся на бок к стене и закрыл глаза, слушая, как в ушах понемногу стихает шум, а тело всё сильнее тяжелеет и застывает в неподвижности.