Boys, boys, boys

Утро пришло к Роме не сразу. Сначала был сон: чужая свадьба в столовой, забитой людьми так плотно, что они сливались в одну серую массу. Белые скатерти, бутылки, чьи-то руки, поднятые в непонятных жестах, гул голосов, в котором ничего нельзя было разобрать. Всё происходило как будто рядом, не с ним, а у него перед глазами. На фоне надрывалась знакомая песня, и Рома даже успел зацепиться за строчку, вынырнувшую из общего гула: «Boys, Boys, Boys!». Она повторялась, цеплялась за сознание как что-то очень важное, и тут же снова ускользала. Потом в толпе мелькнул Володька Селиванов из секции вольной борьбы. Где-то рядом возник Гагик с микрофоном, повернулся к Роме, широко развёл руками и заорал: — Горько! Безликая толпа мгновенно сомкнулась вокруг Ромы, подхватывая тост. И в этот момент сон вывернулся наизнанку: Рома осознал, что жених — он сам. Он даже не успел испугаться как следует, потому что рядом с ним тут же возникла невеста — так быстро, как будто её просто поставили на место. Безликая фигура в белом облаке фаты. Рома подался вперёд, пытаясь разглядеть лицо, и в этот момент фата качнулась. Под ней был Костя. Его лицо оказалось слишком близко, почти вплотную к Роминому. Костя смотрел прямо на него, без улыбки, с каким-то окончательным, брезгливым выражением. — Ты мне отвратителен, — сказал он. Сон лопнул. Рома просыпался медленно, словно выплывал из вязкой воды. Сначала он вообще ничего не мог сообразить: только темнота под веками, тяжесть тела и глухое, тупое недоумение, где он и почему всё так ломит. Потом в голову ударила резкая боль — так, что он невольно поморщился и зажмурился сильнее. Во рту было сухо, будто он всю ночь дышал пылью. Он медленно открыл глаза. Вожатская. Память возвращалась рывками: хоздвор, Гагик с коньяком, Нина, Костя, фотография, голая Костина спина, злые глаза — и то, что накрыло Рому у корпуса. Последнее он помнил слишком хорошо. Он резко сел на кровати и тут же замер: в висках тяжело стукнуло, перед глазами поплыло. Комната была пуста. Костина кровать — уже заправлена. Рома посмотрел на часы. 8:30. Подъём был полчаса назад. Он поднялся, шатаясь, дошёл до окна и отдёрнул занавеску. Перед корпусом шла зарядка. Дети послушно повторяли движения, а Костя стоял перед ними — собранный, уверенный, будто так и было всегда. Рома отступил от окна и закрыл лицо ладонями. Выйти сейчас? Попытаться изобразить, что он просто задержался? Глупо. Всё, что он вчера натворил, словно проступило на лбу крупными буквами. Стыд был почти физическим: хотелось исчезнуть и одновременно — немедленно всё исправить. Но решение пришло само: нет, не в таком виде. Не с этой жаждой и не с этим унизительным чувством проигранной битвы. Пока он останется здесь. *** Костя заглянул в вожатскую почти бесшумно — только дверь едва качнулась, да в проёме на секунду возник его силуэт. Он взглянул на Рому коротко, без выражения, будто проверял, на месте ли тот, и уже собирался уйти. Рома, лежавший поверх одеяла и делавший вид, что спит, с трудом удержался, чтобы не зажмуриться сильнее. — Подожди, — хрипло сказал он. Голос прозвучал чужим, севшим от похмелья. Костя помедлил, потом всё же вошёл и прикрыл за собой дверь. Он стоял у порога, не подходя ближе, и это почему-то било сильнее любого упрёка. — Почему ты меня не разбудил? — спросил Рома, сам удивившись тому, как жалко и неуверенно это вышло. Костя равнодушно посмотрел на него. — Не был уверен, что стоит. Сказано это было так спокойно, что Роме стало хуже. Лучше бы Костя огрызнулся. Лучше бы разозлился. Но перед ним стоял не вчерашний Костя, а какой-то уже совсем отдельный человек — собранный, закрытый, не обязанный ему ничем. Рома сел на кровати, опустив взгляд в пол. В висках тупо запульсировало. Тело было ватным и тяжёлым, будто его набили мокрым песком. Во рту стоял мерзкий металлический привкус, в животе перекатывалась тошнота, и каждое движение отзывалось слабостью, которая тянула обратно на матрас. Ему хотелось не разговаривать, а просто исчезнуть на час, на день, на неделю — лишь бы не чувствовать этого стыда, который, казалось, уже не помещался внутри и давил со всех сторон, как тесная одежда. — А детям ты что сказал? — спросил он после паузы. — Про меня. Костя чуть приподнял брови, словно вопрос показался ему почти лишним. — Ничего не сказал. Рома медленно поднял глаза. — Совсем? — А что я должен был сказать? — Костя посмотрел прямо на него. Взгляд у него был слегка усталым. — Что ты вчера напился как Геракл в пещере у Фола? Рома поморщился. Миф всплыл в памяти слишком отчётливо. После инцидента с пьяным Ершовым, Костя рассказал детям историю о Геракле, который, в числе прочего, очень любил выпить. Геракл оказался рядом с пещерой своего друга, кентавра Фола, и попросил еды и вина. Фол сначала отказывался открывать общий сосуд — вино было предназначено не только для него, а для всех кентавров, но Геракл настоял. В итоге они открыли кувшин, и на запах вина сбежались кентавры со всей округи. Завязалась ссора, которая быстро переросла в драку. Геракл, разгорячённый вином, перебил многих кентавров, и нечаянно смертельно ранил доброго кентавра Хирона отравленной стрелой, а Фол, подняв эту стрелу, тоже поранился об неё и погиб. Там, где должно было быть угощение и дружба, остались трупы, кровь и дурная слава. Костя, объясняя детям эту историю, делал акцент на то, как легко пьянство превращает всё в уродливую свару, из которой потом не вычистить ни стыда, ни последствий. От этого Рома окончательно упал духом. Потому что он слишком хорошо понял, на что именно ему намекают. И даже если оставить за скобками всё вчерашнее, хорош вожатый, который сначала называет детей «алкоголиками», а после сам не может подняться с кровати. Но злости не было, на неё просто не хватало сил. Внутри было пусто, тяжело и муторно. Даже обидеться толком не получалось — всё перекрывал стыд, вязкий и липкий, как грязь. — Идите на завтрак без меня, — сказал он глухо. — Я… позже выйду. Скажи... что у меня зуб болит. Костя ничего не ответил. Просто развернулся и вышел. Дверь закрылась тихо, Рома остался один. В этой тишине ему стало совсем тяжело. Он снова лёг, но это не принесло облегчения: простыни казались колючими, потолок — слишком белым, воздух — сухим и чужим. Хотелось зажмуриться и не открывать глаза, пока день сам как-нибудь не пройдёт мимо. Но день не проходил. Он стоял рядом и смотрел на него без жалости. *** На завтрак он не пошёл. Кое-как оделся, пробрался к умывальникам и наглотался ледяной воды прямо из под крана, а потом засунул всю голову под струю. Вода приятно обжигала виски, слегка заглушая боль. Потом он побрился и почистил зубы. Нужно было приходить в себя. Когда он проходил мимо столовой, его окликнули. — Рома! Он резко обернулся. У входа стоял Воронин с недоеденным яблоком в руке. — Ты чего? Заболел? — спросил Воронин. — Зуб, — быстро сказал он. — Дёргает. — А-а, — протянул Воронин с искренним сочувствием. — Понял. Папка у меня один раз сам себе пассатижами зуб выдрал, его потом в больнице чуть не прибили! Рома кивнул, будто это всё объясняло, и, не давая мальчишке больше ни слова, повернул к медпункту. Он шёл торопливо, как убегающий преступник. По дороге ему казалось, что на него смотрят со всех сторон — из окон, с дорожек, из тени под соснами. В лагере утро уже расправлялось по-своему: кто-то тащил из прачечной мокрые полотенца, кто-то бегал с мячом, где-то за столовой звякнуло ведро. Обычная лагерная жизнь, в которой Роме вдруг не нашлось места. Фельдшерица, увидев его с порога, прищурилась. — Так-так. И что же у нас вдруг заболело? — спросила она с такой интонацией, будто заранее знала ответ. Рома остановился в дверях. — Таблетку бы, — сказал он. — Обезболивающее. От зуба. Она фыркнула и откинулась на спинку стула. — Что-то у всех сегодня с утра зубы разболелись, — заметила она. — Уже трое прибегало. Удивительное совпадение. Рома покосился на неё, не зная, обижаться или делать вид, что шутка не задела. — Наверное, погода, — пробормотал он. — Конечно, погода, — с готовностью согласилась она. — И вчерашний вечер тоже, видимо, атмосферное явление. Он отвёл взгляд. Фельдшерица, не торопясь, достала из шкафчика блистер, выдавила ему таблетку и протянула стакан воды. — На, герой. От головной боли тоже поможет. — Спасибо, — выдавил он. — Иди уже, — махнула она рукой. — До обеда доживёшь. Он вышел и задержался у стены. Горечь таблетки во рту — и та казалась приятнее собственного бессилия. До обеда ещё можно было прятаться. Дальше — вряд ли. После завтрака лагерь жил в той утренней деловитости, которая всегда кажется особенно строгой после сна и завтрака: дети разбрелись по корпусам, кто-то остался дежурить по столовой, вожатые переговаривались у крыльца, делая вид, что всё идёт по плану без единого сбоя. Рома, стараясь не попадаться никому на глаза, пошёл обратно в корпус. Возле корпуса его окликнула Наташа Курочкина: — А ты не пойдёшь с нами концерт репетировать? Костя сказал, у тебя зуб болит. — Ага, — сказал Рома. — Таблетку выпил, потом подойду. Наташа кивнула и пошла к клубу, а Рома побрёл в вожатскую. В клубе будет слишком тесно от Кости, от его спокойствия и авторитета. От уровня, который теперь казался Роме неприлично привлекательным именно потому, что был недоступен. *** К обеду он пришёл последним. В столовой было жарко и шумно. Дети уже расселись, ложки звякали о тарелки, кто-то смеялся, кто-то спорил из-за хлеба. Рома ссутулился у самого окна так, чтобы не слишком бросаться в глаза. Это не очень помогло: Костя всё равно сидел напротив, и уже одно это сделало воздух вокруг тяжелее. Роме удалось немного поспать, и стало чуть лучше, но только чуть. Он ел медленно, без аппетита, чувствуя, как в животе всё ещё неприятно перекатываются остатки тошноты. Он несколько раз поднимал глаза и тут же опускал их обратно в тарелку. Костя был собран, ровен и не глядел на Рому дольше, чем требовала случайность. В какой-то момент Рома всё-таки не выдержал. — Ты так и будешь молчать? — спросил он тихо. Костя на мгновение замер, а потом медленно поднял глаза. — Что ты хотел обсудить? — спросил он спокойно. Рома моргнул. Он сам не знал, чего ожидал. Но не этого делового безупречно вежливого тона, в котором было столько окончательной ясности. Словно Костя заранее знал: если Рома и заговорит, то не затем, чтобы признать вину, а чтобы как-то обойти её. И Костя не собирался ему в этом помогать. Рома на секунду потерялся. Во рту стало сухо. Он опустил взгляд в тарелку с супом, потом снова поднял. — Я… — начал он и запнулся. Что он хотел обсудить? Это-то и было самое унизительное. Поведение? Нет. Извиняться он не собирался, а обсуждать всерьёз вчерашний позор — тем более. Сказать, что не надо вот так, что они же всё равно работают вместе, что можно как-нибудь… как-нибудь потом? Это звучало жалко ещё до того, как было произнесено. Костя не торопил. Просто смотрел на него — спокойно, без любопытства, без жалости. Рома почувствовал, как у него под ложечкой неприятно сжимается. — Ничего, — выдавил он наконец. — Я просто… — Просто что? — спросил Костя без нажима. Рома с трудом проглотил кусок, который вдруг стал поперёк горла. — Ничего, — повторил он тише. Костя чуть кивнул, будто именно такого ответа и ждал, и снова занялся своей тарелкой. Разговор закончился так же быстро, как начался, но именно это оказалось самым тяжёлым: не было ни примирения, ни ссоры, ни даже нормального повода продолжать. Только ясное понимание, что «само» ничего не устроится. И что Костя не просто обижен — он уже отстранился, аккуратно и окончательно, как человек, который однажды обжёгся и теперь больше не собирается трогать горячее рукой. А Рома сидел напротив и, с ненавистью к себе, понимал: чем спокойнее и холоднее Костя становится, тем сильнее его тянет посмотреть на него ещё раз. Может быть, получится поймать на его лице хоть тень от прежнего тепла?