Boys, boys, boys

Деревенская остановка встретила их глухой тишиной. Ни света, ни единого человека — только пустой бетонный остов тёмно-зелёного цвета, расписанный уродливыми ромашками. И больше ничего. Ни голосов, ни шагов, ни даже шороха. Дорога впереди лежала пустая и чёрная, как разрез. Костя замер посреди обочины, тяжело дыша, и медленно закрыл лицо руками. — Нет... — выдохнул он глухо. — Нет-нет-нет... Рома, не останавливаясь, прошел мимо остановки ещё на несколько шагов и вгляделся во тьму так, будто мог силой взгляда вытащить из неё человека. Несколько секунд впереди была только ночь, потом что-то шевельнулось у самой кромки дороги — маленькая тёмная фигура, неровно шагающая по обочине, чуть заваливаясь в сторону под тяжестью сумки. — Костя, — резко сказал Рома. — Вон там! Костя вскинул голову. Они оба одновременно сорвались с места. Они бежали, спотыкаясь о выбоины, съезжая ботинками по гравию, и фигура впереди сначала не реагировала, а потом будто услышала топот, обернулась — и тоже дёрнулась, как будто хотела побежать. Но не успела. — Коля! — крикнул Костя срывающимся голосом. — Коля, стой! Мальчик резко остановился. Когда они наконец его догнали, он стоял, тяжело дыша, с широко раскрытыми глазами, будто перед ним внезапно выскочили волки как в страшной сказке. Потом лицо его дрогнуло. Пальцы разжались, сумка глухо шлёпнулась на обочину, а сам Коля осел на корточки, закрыл лицо руками и заплакал — не громко, а как-то судорожно, всем телом, словно до этой секунды держался из последних сил. Костя опустился рядом с ним сразу, чуть не на колени. — Всё хорошо, всё хорошо, — забормотал он быстро, сбивчиво. — Тихо, тихо, Коль, всё, мы тебя нашли, всё хорошо... Рома присел с другой стороны, стараясь говорить ровно: — Ты не ударился? Ничего не болит? Ногу не подвернул? Руки покажи. Коля мотнул головой, не отнимая ладоней от лица. — Цел? — уточнил Рома. Еще один короткий кивок головой. Костя осторожно коснулся его плеча. — Коля, послушай меня. Слышишь? — Он подождал, пока плач хоть немного стихнет. — Никто тебя ругать не будет. Правда. Сейчас не об этом. Сейчас главное — вернуться обратно. В лагерь. Ты понял? Коля всхлипнул, вытер нос тыльной стороной ладони, но головы не поднял. — Ты замёрз? — спросил Костя уже мягче. — Страшно было? Коля молчал. Рома поднял с земли его сумку, отряхнул от пыли. — Давай так, — сказал Костя. — Мы просто пойдём назад. Я рядом. Рома тоже рядом. Никуда тебя одного больше не отпустим, договорились? Коля наконец медленно опустил руки. Лицо у него было мокрое, перепачканное, очки запотели, и он снял их. Без них он выглядел совершенно беспомощным. Он посмотрел сначала на Костю, потом на Рому, будто все еще не до конца верил, что они настоящие. — Меня... правда не будут ругать? — спросил он едва слышно. У Кости что-то дернулось в лице. — Правда, — сказал он твердо. — Никто. Ни сейчас, ни потом. Разберёмся. Пойдём обратно. Коля несколько секунд смотрел на него, потом коротко кивнул. Рома закинул сумку на плечо. — Идём, — сказал он. — Потихоньку. Они двинулись обратно: Костя — рядом с Колей, чуть наклонившись к нему, словно боялся, что тот исчезнет в темноте, Рома — с другой стороны, посматривая то на мальчика, то на дорогу впереди. Плач у Коли стих, остались только редкие прерывистые вдохи. Иногда он вытирал лицо рукавом и все так же молчал. Когда впереди уже замаячила чёрная стена леса, сзади вдруг вспыхнул свет. Сначала Рома решил, что это ему показалось — две дрожащие желтые точки далеко на дороге. Но они быстро росли, раздвигая тьму, и через несколько секунд стало слышно гул мотора. Машина ехала прямо к ним. — Это что?.. — начал Рома и обернулся. Костя тоже остановился, прижав ладонь к Колиному плечу. Фары ударили по ним, ослепляя. Старый милицейский УАЗик, подпрыгивая на неровностях, нагнал их и резко затормозил у самой обочины. Двигатель ещё тарахтел, свет бил прямо в лица. Дверь открылась, и из машины выбрался милиционер — высокий, в фуражке, с рацией в руке. Он быстро оглядел всех троих и шагнул ближе. — Старший сержант Соколов, — представился он, и тут же спросил: — Вы из лагеря «Связист»? Костя моргнул, все еще щурясь после света. — Да... Соколов перевел взгляд на Колю. — Это пропавший ребёнок? Котов Николай? На несколько секунд повисла какая-то нелепая, оглушённая пауза, будто вопрос был слишком прямой, чтобы сразу в него поверить. — Да, — сказал Рома раньше Кости. — Это он. Соколов поднес рацию ко рту. — «Третий», «Третий», приём. Ребёнка нашли. Повторяю: ребёнка нашли. Жив, без видимых повреждений. Находимся у поворота к лагерю, — он выслушал треск и короткий неразборчивый ответ, нажал кнопку еще раз: — Принял. Потом снова посмотрел на них. — Кто из вас Милькевич? Костя будто не сразу понял, что это к нему. — Я. — Давай в машину. Мальчик тоже. Рома уставился на него. — Куда — в машину? — спросил он почти резко. — Зачем? Соколов глянул на него без раздражения, но и без желания что-то объяснять. — В отделение. — В какое ещё отделение? — у Ромы голос полез вверх от изумления. — Я с ними поеду. Соколов уже поднес рацию к лицу: — «Третий», приём. Второго вожатого брать? Рома слышал треск эфира, потом короткий, равнодушный ответ: — Второй не нужен. Соколов опустил рацию. — Ты не поедешь. Возвращайся в лагерь. — В смысле — не поеду? — Рома даже шагнул вперёд. — Вы серьёзно? Он ребёнок, мы его только нашли, вы куда их вообще? — Гражданин, — перебил Соколов усталым, но жёстким голосом, — не задерживайте. Возвращайтесь в лагерь, вас там ожидают. Костя стоял белый как полотно. Он посмотрел на Рому — коротко, растерянно, будто сам не понимал, что происходит и что надо сказать. Коля вжался ему в бок и снова съёжился, увидев форму. — Всё нормально, — быстро сказал ему Костя, хотя прозвучало это так, будто он убеждал не Колю, а себя. — Всё нормально. Я с тобой. Соколов уже открыл заднюю дверь УАЗика. Костя наклонился к Коле: — Залезай. Я рядом. Коля, не глядя ни на кого, забрался внутрь. Костя сел следом. Соколов захлопнул дверь, обошел машину и занял место спереди. Рома остался на дороге один, всё ещё с Колиной сумкой на плече. УАЗик дёрнулся, развернул свет фар по кустам и по стволам деревьев, потом тяжело покатил вперёд. Еще несколько секунд красные огни мигали между стволами, а потом исчезли за поворотом. Тишина накрыла дорогу сразу, будто ничего и не было. Рома стоял неподвижно, не совсем понимая, что ему теперь делать. В ушах ещё трещала чужая рация, перед глазами стояло Колино мокрое лицо и пустой, растерянный взгляд Кости. Потом до него наконец дошло, что он действительно остался один. Он медленно перехватил сумку поудобнее и, прихрамывая, пошел обратно к лагерю. Лес впереди снова казался чёрным и чужим, но теперь Рома почти не смотрел по сторонам. Он шёл по дороге, машинально переставляя ноги, и только одна мысль билась в голове тупо и громко: как он сейчас это всем объяснит. *** Когда Рома вернулся в лагерь, ему уже было ясно, что ничего хорошего его не ждёт. Около корпуса, под тусклой лампой над крыльцом, стояли двое — Федоренко и Татьяна Леонидовна. Лампа светила скверно, но даже этого хватало, чтобы увидеть выражение её лица. Она не просто злилась. Она была в том ледяном, собранном бешенстве, при котором человек уже не повышает голос зря, потому что уверен: раздавит и так. Рома замедлил шаг. Колено болело, футболка прилипла к спине, в горле всё ещё стоял металлический привкус от долгого бега. Он остановился в нескольких шагах от них, и Татьяна Леонидовна не дала ему даже открыть рот. — Где ты был? Рома молчал секунду, будто надеялся, что сумеет подобрать слова. Не сумел. — Костю с Колей забрали в отделение... — пробормотал он. — Я знаю, — отрезала она. — Я задала вопрос. Где. Ты. Был. — Я пошёл искать Колю, — выдавил он. Она коротко кивнула, как человек, получивший именно тот ответ, который ожидал и который делает всё только хуже. — То есть ты самовольно оставил отряд. Ночью. Решил прикрыть бегство Милькевича, не доложив мне. Я правильно понимаю? Каждое её слово ложилось тяжело, аккуратно, с тем особым презрением, которое хуже крика. Рома опустил глаза. — Я думал, что успею. — Ты думал? — переспросила Татьяна Леонидовна и даже чуть наклонила голову. — Какое счастье! У нас, оказывается, теперь не должностные инструкции, не ответственность за детей, а то, что подумал Тарасов! Федоренко стоял чуть в стороне, держа руки в карманах олимпийки, и смотрел на это с почти деликатным вниманием. Не вмешивался. Не комментировал. Только в уголке рта у него держалось что-то похожее на слабую, ленивую усмешку. Едва заметную. Но Рома её увидел. И от этой усмешки у него внутри всё сжалось так резко, что на миг потемнело в глазах. Ему захотелось подойти и безо всяких слов вмазать с размаху — так, чтобы эта спокойная, довольная рожа наконец исчезла. Не потому, что это что-то исправит. Просто потому, что иногда человеку хочется восстановить справедливость хотя бы самым тупым способом. Но Рома стоял на месте. Потный, грязный, вымотанный, с полным пониманием того, что сейчас он не в том положении, чтобы делать хоть какие-то резкие движения. — Ты вообще понимаешь, что натворил? — продолжала Татьяна Леонидовна. — Или тебе это тоже нужно на пальцах объяснить, как трёхлетнему? Пропал ребёнок. Ладно, если Милькевич был не в своём уме, но ты-то, Рома, ты должен был прийти ко мне. Рома открыл рот. — Я просто хотел помочь мальчику... чтобы не было скандала... — Помочь? — Она усмехнулась, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — Ты не помог. Ты усугубил ситуацию. Если бы с одним из вас что-нибудь случилось по дороге, у нас было бы уже двое пропавших. Или трое. Если бы в корпусе что-то произошло с детьми, отвечать кто должен был? Воздух? Или, может быть, твоя благородная импровизация? Он молчал. Потому что отвечать было нечего. Всё, что он мог бы сказать, звучало бы жалко и глупо. Что он испугался за Колю. Что не хотел терять время. Что ему казалось, будто так будет быстрее. Что Костя ушёл, а он не мог остаться на месте. Всё это сейчас не оправдывало ничего. В её тоне уже слышался приговор, и любые слова только добавили бы унижения. Татьяна Леонидовна подошла на шаг ближе. — Я, Тарасов, даже не подозревала, что дисциплина — не твоя сильная сторона. Почему-то считается, что спортивные люди хорошо понимают порядок и субординацию. Ты сумел меня неприятно удивить. Это надо постараться. Оставить детей, сорваться ночью неизвестно куда и поставить всех перед фактом — для этого нужен либо выдающийся инфантилизм, либо полное отсутствие чувства ответственности. Рома почувствовал, как у него загорели уши. Хотелось провалиться сквозь землю, а ещё больше — не отводить взгляда от Федоренко, потому что стоило посмотреть в сторону Татьяны Леонидовны, и становилось совсем невыносимо. Но взгляд всё равно соскользнул. На Федоренко. Тот стоял всё так же спокойно. И теперь уже не прятал удовлетворения. Не улыбался в открытую, нет — он был для этого слишком осторожен. Но довольство читалось в его лице ясно, как подпись под документом. «Ну конечно», — подумал Рома с тупой, тяжёлой ненавистью. — «Ты только того и ждал». — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю, — резко сказала Татьяна Леонидовна. Рома поднял глаза. — Ты подвёл отряд. Подвёл меня. Показал себя человеком, которому нельзя поручать даже табуретку, не то что детей. Это было уже не просто выговором. Это было аккуратное, методичное втаптывание в землю. Без брани, без истерики — оттого ещё болезненнее. Каждая фраза звучала как нечто окончательное, оформленное и не подлежащее обсуждению. — Мне сейчас, к сожалению, некем закрыть твою смену прямо этой ночью, — сказала она после короткой паузы. — И это единственная причина, по которой ты не убираешься отсюда немедленно. Но с завтрашнего дня ты уволен. Без вариантов. Считай, что твоя работа здесь закончена. Рома дёрнул головой, будто не сразу понял. — Татьяна Леонидовна, я... — Нет, — отрезала она. — Никаких «я». Никаких объяснений. Никаких попыток выдать безответственную выходку за инициативу. Ты своё уже продемонстрировал. На секунду стало совсем тихо. Только где-то в глубине лагеря хлопнула дверь и загудели в темноте ночные насекомые вокруг лампы. Потом Татьяна Леонидовна повернулась к Федоренко. — Спасибо, Алексей Борисович. На сегодня всё. — Разумеется, — мягко сказал он. Вот теперь он позволил себе эту улыбку почти открыто. Очень вежливую. Очень скромную. Оттого особенно мерзкую. Рома сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Федоренко кивнул Татьяне Леонидовне, потом мазнул по Роме взглядом — коротким, ленивым, почти снисходительным — и пошёл прочь по дорожке между корпусами, не оглядываясь. Рома смотрел ему вслед так, будто одним взглядом мог прожечь дыру между лопаток. — А ты, — сказала Татьяна Леонидовна, и он заставил себя перевести взгляд на неё. — сейчас же идёшь в вожатскую. Сидишь там и ждёшь дальнейших распоряжений. Ни с кем не разговариваешь, никуда не уходишь, никаких самостоятельных решений больше не принимаешь. Надеюсь, хотя бы это тебе по силам. Он кивнул. — Я не слышу. — Да, — сказал Рома хрипло. — Понял. — Прекрасно. Иди. Из палат доносился приглушённый детский шёпот. На плече по-прежнему висела Колина сумка, и только теперь Рома понял, как сильно вцепился в ремень. Он медленно разжал пальцы, поднялся на крыльцо, поставил сумку у стены и несколько секунд смотрел в тёмное стекло, где отражалось его собственное лицо — осунувшееся, грязное и чужое. Ноги были ватные. В голове стоял гул. Унижение липло к коже не хуже пота. А поверх него, как заноза, сидело лицо Федоренко — спокойное, довольное, почти весёлое.