Boys, boys, boys

«Boys, Boys, Boys!» хлестнуло по тишине из репродуктора над корпусом, и Рома испуганно вздрогнул, открывая глаза. Он даже не сразу понял, где находится. Потом вернулась вожатская, серая полоска утра в окне, пустые стулья, не расправленная кровать напротив. Он не ложился. Просто сидел ночью на своей койке, привалившись к стене, и в какой-то момент провалился куда-то в чёрную, липкую пустоту — не в сон даже, а в забытьё от усталости. Тело ломило так, словно его били. Особенно ныло колено: стоило Роме неловко перенести на него вес, как боль прострелила ногу до самого бедра. Он коротко выдохнул сквозь зубы, поднялся и, придерживаясь за край кровати, добрался до двери. В коридоре уже шевелились. Сначала хлопнула одна дверь, потом другая, и почти сразу из палат посыпались полузаспанные, встрёпанные дети — кто в майке, кто уже натягивая шорты на ходу, кто босиком. Лица у всех были одинаково напряжённые, глаза расширенные, как будто за ночь они успели не выспаться и одновременно узнать что-то страшное. — Ром, а где Коля? — Лёша сказал, его нашли! — А Костя где? — А что теперь будет? — Их правда в милицию забрали? Вопросы посыпались разом, перебивая друг друга. Кто-то тянул его за рукав, кто-то пытался заглянуть в лицо, как будто по выражению можно было понять больше, чем по словам. Рома поднял руку. — Так. Тихо. Все тихо. Голос у него оказался хриплый и чужой. Пришлось повторить, жёстче: — Я сказал — тихо. Коридор не сразу, но стих. Осталось только шарканье ног в неуместно радостной музыке снаружи. — Сейчас все идут умываться, — сказал Рома. — Потом возвращаетесь в палаты и сидите там до завтрака. Зарядки сегодня не будет. — Почему? — немедленно спросил кто-то из девочек. — Потому что я так сказал. Он увидел, как дети переглянулись. Их разочарование было почти осязаемым, но за ним стояло другое — настороженность. Они чувствовали, что случилось что-то такое, чего им не говорят и что намного важнее утренней зарядки и даже завтрака. — А Коля? — снова спросил тот же тонкий голос. — Он где? Рома заставил себя ответить ровно: — Колю и Костю отвезли в милицию, в райцентр. Они дадут показания и вернутся. Он сам услышал, как сухо и казённо это прозвучало. Словно не он говорит детям, а кто-то другой, взрослый, официальный, равнодушный. — Сегодня? — спросила Калина, и в этом коротком слове было столько надежды, что Рома едва не отвёл взгляд. — Наверное, — сказал он. — Идите умываться. Он не мог сказать им, что сам сегодня уедет. Не сейчас, не в этом коридоре, не под эту идиотскую музыку, вылетающую из репродуктора так, словно в лагере осталось всё по-прежнему. Дети ещё немного помялись, явно ожидая, что он добавит что-то важное, объяснит, успокоит, отменит собственные слова. Но Рома молчал. И тогда они начали расходиться — нехотя, оглядываясь, сбиваясь в маленькие кучки. Кто-то шептался, кто-то хмурился, кто-то просто шёл, понурив голову. Через минуту коридор опустел. Рома постоял ещё немного, держась рукой за стену, потом медленно вернулся в вожатскую. Там было всё так же. Костина кровать — аккуратно застеленная с прошлого утра. Полотенце, перекинутое через спинку. Чемодан внизу. Вещи, слишком обычные и потому почти невыносимые. Рома сел на свою койку и уставился в пол. Он не знал, сколько прошло времени — десять минут, полчаса. Из окна доносились обычные звуки лагеря. Мир упрямо продолжал двигаться, будто ничего не случилось. Дверь открылась перед самым завтраком. Рома вскинул голову. На пороге стоял Костя. Он был похож на ожившего мертвеца — бледный до синевы, с провалившимися глазами, с серым, совершенно обессиленным лицом. Волосы слиплись, рубашка была помята, на рукаве темнело какое-то грязное пятно. Он стоял, держась за косяк, словно и этого уже было много. Рома вскочил так резко, что колено опять прострелило болью. — Костя... Но Костя только вошёл, закрыл за собой дверь и молча сел на свою кровать. Просто сел, как был, чуть сгорбившись, и закрыл глаза. — Что? — почти шёпотом спросил Рома. Костя не ответил сразу. Он сидел неподвижно, словно собирая остатки сил хотя бы на несколько слов. — Всё, — сказал он наконец. Голос у него был глухой, сорванный. — Закончилось. Наверное. — А Коля? Костя медленно открыл глаза и посмотрел мимо Ромы, куда-то в стену. — Коля остался в райцентре. Мать вызвонили кое-как. Она за ним уже едет. — Он в порядке? Костя качнул головой — не то «нет», не то «не знаю». — Я не могу себе представить, что он пережил, — сказал он устало. — Нас обоих допрашивали несколько часов. Меня отдельно, его отдельно. Его даже возили на медосмотр. Рома нахмурился. — Какой ещё медосмотр? Костя поморщился, будто от самой необходимости это выговорить. — На наличие... повреждений. Рома уставился на него. — Каких ещё повреждений? Но Костя, кажется, уже не слышал вопроса или сделал вид, что не слышит. Он провёл ладонью по лицу, задержал пальцы на глазах, потом уронил руку на колено. — Они даже машину сюда посылали, — сказал он. — За фотографией. — Какой фотографией? И только договорив это, Рома почувствовал, как внутри у него начинает холодеть. Костя наклонился вперёд, тяжело, с видимым усилием, дотянулся до чемодана под кроватью и выдвинул его перед собой. Щёлкнули замки. Он открыл крышку. Внутри всё было перерыто. Рубашки вывернуты и смяты, бельё валялось вперемешку с бумагами. Костя, не глядя на Рому, сказал: — За той, которая лежала здесь. Секунду или две Рома всё ещё не понимал. Он видел только разворошённый чемодан, бледные Костины пальцы на краю крышки, смятую стопку каких-то бумаг. Потом одно за другим начали всплывать и вставать на место отдельные куски — слова Федоренко, его взгляд, мерзкая усмешка, то самое небрежное: «Приглядывай там за ними», Костин вчерашний сбивчивый рассказ... И вдруг всё сложилось с такой ясностью, что Роме стало физически дурно. Федоренко не просто настучал Татьяне Леонидовне, он пришёл с фотографией... И своими очень своевременными догадками о случившемся. Должно быть, выставил Костю, бросившегося искать Колю преступником, который заметает следы. Рома почувствовал, как кровь отхлынула от лица. — Ты... — он сглотнул. — Ты хочешь сказать, что он сказал им, что ты... что Коля... Договорить он не смог. Костя молча кивнул. В комнате стало так тихо, что слышно было, как снаружи скрипят сосны от ветра. Рома сел обратно на кровать, потому что стоять больше не мог. Его мутило — от недосыпа, от боли в колене, от ужаса, от внезапной, обжигающей злости, которая поднималась изнутри и не находила выхода. — Блядь... — выдохнул он. — Господи... Костя коротко усмехнулся — без тени веселья, одним выдохом. — Да, примерно так. — Что... что теперь? — Не знаю, — сказал Костя. — От Коли они, похоже, ничего не добились, от меня тоже. На медосмотре тоже ничего не нашли. Сначала меня допрашивал один, потом второй. Угрожали, запугивали, фотографией этой трясли... Мне никто не поверил что... что ничего не было. Утром приехал кто-то старший, мы довольно долго говорили. А потом он меня отпустил. Даже до лагеря довезли. Рома еле разлепил губы. — Тебя... не били? Костя помотал головой: — Нет. — Хорошо, — медленно произнёс Рома. — Очень хорошо. Что-то в его голосе насторожило Костю, и он удивлённо уставился на Рому. А тот уже поднимался с кровати. Сначала он просто отнял ладони от коленей и положил их по обе стороны от себя на матрас, примеряясь к тяжести собственного тела. Потом медленно выпрямился. Колено отозвалось тупой болью, но эта боль теперь была где-то далеко, на самом краю сознания. Внутри происходило что-то другое, гораздо более страшное. Это не было вспышкой. Не было тем привычным человеческим гневом, который приходит резко, поднимается к горлу и требует немедленно кричать, бить, крушить. Нет. Его затапливало медленно и тихо. Словно где-то глубоко внутри открыли шлюзы, и теперь по нему поднималась чёрная, ледяная вода. Он тяжело встал на ноги. Костя вскинул голову сразу — резко, будто ждал именно этого. — Рома... В его голосе появилось что-то настороженное, почти испуганное. Он тоже поднялся, слишком быстро для своего измученного тела, и пошатнулся. Но тут же шагнул к нему. — Ты куда? — шёпотом спросил он. Рома не посмотрел на него. Он стоял, чуть наклонив голову, как будто прислушивался к чему-то внутри себя. На губах у него появилась странная улыбка. — Мне надо выйти, — сказал он. Костя побледнел ещё сильнее, хотя, казалось, уже некуда. — Нет. Он схватил Рому за локоть, потом за обе руки сразу, крепко и судорожно, так, словно удерживал кого-то, кто стоит на краю обрыва и сейчас сорвётся вниз. — Нет, — повторил он тише, быстрее. — Рома, нет. Ты что удумал? Не смей. Не смей, слышишь? Рома перевёл на него взгляд. В этом взгляде не было бешенства. Ни вспышки безумия, ни даже заметной решимости. Только бездонная усталость и та самая тихая, неподвижная ярость, которая уже залила его до краёв. — Пусти, — сказал он. — Не пущу. Костя вцепился сильнее. Пальцы у него дрожали. — Рома, не надо. Пожалуйста. Не надо. Но Рома, кажется, уже не слышал самого тона — только смысл, отдельные слова, как сквозь толстый слой воды. В ушах нарастал звон. За дверью вожатской слышалась возня, там ходили и переговаривались дети, а здесь, в комнате, всё сузилось до двух человек, до Костиных рук у него на запястьях, до собственного тяжёлого дыхания, до одного-единственного имени, которое тупо стучало в голове. Костя заговорил быстрее и сбивчивее, почти задыхаясь: — Мне плевать на Федоренко, слышишь? Плевать. Плевать на него. Рома медленно кивнул. — Ну и хорошо, — сказал он, всё так же улыбаясь. Он попытался высвободить руки, но Костя удержал его. Не силой даже — одним отчаянием. Всем, что у него ещё оставалось. Он был измучен до предела, и всё равно цеплялся за Рому так, будто это было важнее собственного унижения, важнее распадающегося от усталости тела. — Не смей, — повторил он. Теперь совсем шёпотом. — Не смей, Рома. Рома дёрнул чуть сильнее, и Костины пальцы сорвались с одного запястья, потом со второго. Не резко и не грубо — просто потому, что в какой-то момент одна воля оказалась тяжелее другой. Костя пошатнулся, но снова упрямо шагнул к нему. И вот тогда Рома увидел, что по его щекам текут слёзы. Тихие, беспомощные, уже даже не сдерживаемые, потому что на сдерживание не осталось сил. Они стекали по серому, измученному лицу Кости, и от этого у Ромы внутри вдруг что-то болезненно отозвалось, словно ему прямо под рёбра вогнали нож и медленно провернули. Костя смотрел на него покрасневшими глазами, едва удерживаясь на ногах. — Если ты сейчас пойдёшь к Федоренко, — сказал он тихо, срывающимся голосом. — Я никогда... никогда больше не заговорю с тобой. Рома замер. Уши уже заполнил звон — плотный, стеклянный, как после удара. Всё остальное отодвинулось: звуки за окном, голоса, скрип половиц, даже боль в ноге. Остался только он и Костины слова. Лицо у Ромы дрогнуло, и он внезапно посмотрел на Костю с такой нежностью, как смотрят на что-то бесконечно дорогое, уже почти потерянное. Когда понимают, что спасения нет, что удержаться не получится, но всё равно хочется запомнить каждую черту — вот эти мокрые ресницы, вот эту дрожащую линию губ, вот это измученное упрямство, с которым человек всё ещё пытается тебя остановить. Рома протянул руку. Костя не отшатнулся — только судорожно вдохнул. Большим пальцем Рома осторожно провёл по его щеке, стирая слезу. Кожа была горячей. Он всё ещё смотрел ему в лицо, и в этом взгляде было столько горечи и какого-то обречённого покоя, что Костя, кажется, понял всё ещё до слов. Рома чуть кивнул, почти ласково. — Вот и хорошо, — сказал он. — Вот и договорились. И в эту секунду Костя, может быть, понял, что дело уже не в Федоренко. Не в доносе. Не в подлости. Даже не в мести. Просто у Ромы внутри что-то кончилось. Словно вся его жизнь — со всеми страхами, надеждами, нелепыми попытками удержаться, недосказанностью, чувствами, которым он не умел дать имени — уже дошла до своей последней черты. И теперь ему оставалось сделать только одно. Что-то важное. Что-то последнее. Не потому, что это что-то исправит. Не потому, что после этого станет легче. А потому, что иначе он уже не может. Он мягко убрал Костину руку со своего рукава. И шагнул к двери.