Boys, boys, boys

Он вышел так же тихо, как встал минуту назад, и только в коридоре понял, что дышит слишком часто, как после бега. Спустился с крыльца и пошёл по дорожке, не ускоряя шага. Внутри было по-прежнему удивительно спокойно. Ни суеты, ни метаний, ни лишней мысли — только ровная, ледяная ясность, от которой подташнивало. Он не искал слов. Он не придумывал, что именно скажет. Знал только одно: Федоренко надо найти сейчас, пока ещё можно идти прямо, пока эта тишина внутри не разорвала его на части. У корпуса второго отряда дети уже собирались идти на завтрак. Васька окликнула Рому и помахала ему рукой, он машинально кивнул ей, и, не останавливаясь, двинулся к третьему. Федоренко он увидел почти сразу. Тот стоял у крыльца, опираясь на перила, и вяло, лениво, с той особенной взрослой небрежностью, которую дети принимают за силу, наблюдал, как его отряд выходит на завтрак. На нём была футболка, которая обнажала загорелые, жилистые руки, на шее висел свисток на шнурке. Говорил он что-то одному из мальчишек, даже усмехнулся, и от этого у Ромы перед глазами на мгновение потемнело: до того невыносимо было видеть это чужое, самодовольное мурло. Он подошёл почти вплотную. Федоренко поднял глаза не сразу. Сначала просто скользнул по нему взглядом — машинально, как по любому, кто подошёл, — потом прищурился. — Чего тебе? Рома остановился напротив. — Пойдём за корпус, поболтаем. Несколько детей тут же притихли и обернулись. Кто-то с мячом замер на полушаге. У Федоренко лицо осталось почти тем же, только в глазах появилось настороженное, быстрое понимание. — С ума сошёл? — тихо сказал он. — У меня отряд. Рома кивнул. — Вижу. — Так видишь — тогда не мешай. Потом. — Нет. Сейчас. Федоренко коротко усмехнулся, но усмешка вышла фальшивой. Он, всё же, отошёл немного в сторону от детей, и Рома пошёл за ним. — Слушай, герой. Я, может, и рад бы послушать, что ты там себе надумал, но мне за детьми смотреть надо. И тогда Рома, всё так же спокойно, почти вполголоса, сказал: — Что, «нормальный мужик» теперь за детей прячется? Это было сказано негромко, но слова легли точно. Рома увидел, как у Федоренко мгновенно меняется лицо: не внешне почти — только рот твердеет, и взгляд становится острым и злым, бьющим в упор. Мальчишки рядом переглянулись, почуяв что-то важное, взрослое и опасное. Федоренко выпрямился. — Повтори. — Ты слышал. Пауза провисла тяжёлая и неприятная. Рома чувствовал, как колотится кровь где-то в висках, но снаружи это, кажется, никак не проявлялось. Он стоял спокойно, даже слишком спокойно, и от этого самому себе казался почти чужим. Федоренко смотрел на него ещё несколько секунд. Потом сплюнул в сторону, не сводя глаз. — Учти только, — сказал он негромко, — Я боксом занимался. Чтобы потом соплей не было. Рома закивал. — Конечно. Конечно, я учту. От этой вежливости у Федоренко дёрнулась щека. Он обернулся к крыльцу, где уже стояла его жена Марина и повысил голос: — Марин! Глянь пять минут, я отойду! Оттуда отозвалось: — Куда ты? — Щас приду! Потом — детям, уже жёстче: — Никто никуда не расходится. Стоим здесь. Ясно? Кто-то неуверенно кивнул. Кто-то, наоборот, с азартом уставился на обоих. Федоренко спустился с крыльца. — Пошли. Они обогнули корпус молча. За зданием было пусто. Узкая полоска вытоптанной земли, тень от здания, старые железные кроватные спинки, сваленные у стены как попало, бельевая верёвка, на которой болтались два забытых полотенца. Здесь лагерный шум сразу стал глуше, как будто его накрыли тяжёлой тканью. Детские голоса доносились издалека, а между ними и этой полоской земли пространство стало почти герметичным. Федоренко остановился первым и повернулся к Роме. — Ну? — сказал он. — Давай. Только быстро. Что ты там хотел? Рома тоже встал. — Ты знаешь. — Нет, — отрезал Федоренко. — Не знаю. И знаешь что? У меня к тебе претензий вообще нет. Никаких. Ты побежал ночью — это твои проблемы. Сам себе жизнь испортил, не я. Сказано было ровно, даже с деланой рассудительностью, но за этой рассудительностью уже чувствовалось раздражение. Защитная, злая готовность стоять на своём до последнего. Рома смотрел на него, и чем больше тот говорил, тем холоднее у него становилось внутри. — Я знаю, к кому у тебя претензии, — сказал он. — И знаю, какие. Федоренко мгновенно отвёл взгляд и тут же вернул обратно. — Не мели чушь. — По себе людей не судят, педик, — выплюнул Рома. Вот тут Федоренко уже вспыхнул открыто. — Ах ты, гнида, — он шагнул ближе. — Тоже мне, защитник нашёлся. Я тебя вообще не трогал. Чего ты влез? Рома почувствовал, как угол рта сам собой дёрнулся в короткой, страшной усмешке. — Не трогал? — Тебя — нет, — жёстко сказал Федоренко. — А кто там и на что обиделся — не мои проблемы. Надо было думать головой. После этого уже можно было не говорить. Рома даже не помнил толком, кто двинулся первым. Кажется, всё-таки Федоренко — по-боксёрски резко, с короткого шага, без замаха, выбрасывая вперёд левую руку, чтобы держать дистанцию. Кулак мелькнул перед самым лицом. Рома успел отвернуть голову, удар всё равно скользнул по скуле — не сильно, но хлёстко, так, что во рту сразу стало железно и в ушах коротко звякнуло. И это, как ни странно, только помогло. Тело сработало раньше сознания. Рома не стал отвечать в размене — он просто пошёл на Федоренко. Нырнул под вторую руку, врезался плечом в грудь, входя в ближнюю дистанцию так резко, что тот не успел толком отступить. Только попытался сдёрнуть локти вниз, освободиться, поймать его сверху, оттолкнуть, но Рома уже взял корпус: жёстко, плотно, как брал сотни раз на ковре, только сейчас не ради баллов и не ради броска. Они с глухим стуком влетели в стену корпуса. Федоренко выругался и сразу же ударил Рому коленом, почти наугад, куда придётся. Попало в бедро. Боль в колене вспыхнула острой полосой. Рома стиснул зубы, перехватил хват выше, смял его ещё сильнее, прижал к стене так, что у того вышибло воздух коротким и злым выдохом. — Отпусти, псих, — прохрипел Федоренко и тут же попытался ударить головой. Рома дёрнул плечом, уводя лицо в сторону, и впервые ударил сам — коротко, снизу, в правый бок, под рёбра. Не красиво и размашисто, как показывают в кино. Почти без замаха. Рабоче и тяжело. Федоренко охнул сквозь зубы и сразу рванулся сильнее. Он действительно умел драться. Это чувствовалось в каждом движении. Даже потеряв дистанцию, даже будучи прижатым к стене, он не паниковал: бил локтями, искал пространство, выворачивал плечо, пытался разбить захват, и один раз ему это почти удалось. Он всадил Роме короткий удар сбоку по уху, потом резко дёрнулся вниз и в сторону, выскальзывая из обхвата, и на полсекунды между ними возник воздух. Этого Федоренко и ждал. Правая рука вылетела сразу — прямая, жёсткая. Рома увидел её слишком поздно. Удар пришёлся в щёку и скулу так, что голова мотнулась вбок, колено подломилось, а перед глазами полыхнуло белым. На вкус во рту стало уже не просто железно, а мокро и тепло. Если бы он и правда полез в это как в обычную драку — кулак на кулак, — на этом всё могло бы очень быстро кончиться. Но он не полез. Он опять вошёл в клинч. Почти вслепую, на одном упрямстве, на той самой ледяной ярости, которая теперь уже вела его целиком. Поймал Федоренко за предплечье, сорвал траекторию следующего удара, шагнул внутрь, корпус в корпус, сшибая и ломая ему стойку. Потом поставил подножку, не полную даже — так, сбить опору, и дёрнул на себя. Оба рухнули на землю. Пыль взметнулась в лицо. Кто-то из них больно приложился локтем о камень. Федоренко успел вывернуться, не лечь на спину, ушёл набок, и тут же начал подниматься, очень быстро и очень зло, но Рома уже был сверху, коленом он уже вдавливал его обратно, наваливался всем весом, ловя руку, зажимая плечо. — Слезь! — рявкнул Федоренко, впервые по-настоящему теряя самообладание. Рома ударил ещё раз. Снова в корпус. Коротко. В солнечное сплетение. Воздух из Федоренко вышел с хрипом. Он дёрнулся, согнулся, прикрыл живот локтями — и тогда впервые открыл лицо. Рома увидел это и на мгновение замер. Не потому, что пожалел. Наоборот — потому что понял, как легко сейчас сделать хуже, чем надо, как легко перейти ту черту, после которой уже нельзя будет сказать себе, что это была просто драка. Но в следующее мгновение Федоренко, задыхаясь, всё-таки успел выдавить: — Из-за него?.. Ты из-за него?.. Совсем больной? И вот тогда Рома ударил в лицо. Один раз. Коротко, сбоку, почти не размахиваясь, но вложив туда всё, что за последние сутки копилось в нём холодной, неподвижной тяжестью. Кулак вошёл в рот и нос. Федоренко дёрнуло назад, голова стукнулась затылком о землю. Из разбитой губы сразу хлынула кровь, по верхней тоже побежало: густо, ярко и быстро. На секунду стало совсем тихо. Даже Федоренко перестал рваться — только лежал, тяжело хватая воздух, и смотрел на Рому снизу вверх уже иначе: не с превосходством и не с раздражением, а с какой-то потрясённой ненавистью человека, который никак не ждал получить именно так. Рома сидел сверху, вжимая колено ему в руку, и дышал так, будто только что вынырнул из-под воды. Костяшки жгло. На пальцах было красное. Федоренко сплюнул кровь на пыль и прошипел, с трудом разлепляя рот: — Всё? Доволен? Рома медленно поднялся. — Нет, — сказал он. И в этот момент из-за угла, захлебнувшись криком, влетела Марина. — Вы что, с ума сошли?! Она увидела их — Алексея на земле, кровь на лице, Рому над ним — и даже не остановилась, сразу кинулась вперёд. Не разбираясь, что и как, со всей своей женской, испуганной яростью, которая в такие секунды бывает сильнее расчёта. Схватила Рому за плечо, ударила ладонью в грудь, потом ещё раз. — Ты совсем ненормальный?! Отойди от него! Отойди сейчас же! Рома отступил почти сразу. Не потому, что испугался её, конечно. Просто всё уже произошло. То, зачем он шёл, случилось, и с появлением Марины будто лопнула какая-то внутренняя нить, державшая его эти несколько минут. Мир вернулся целиком: солнце, детский гвалт где-то спереди корпуса, собственная разбитая скула, пыль на губах, тяжесть в колене, кровь на пальцах. Марина уже стояла на коленях возле Федоренко. — Лёша! Лёша, ты как? — она обернулась на Рому, и в глазах у неё было столько ужаса и злости, что он, наверное, впервые со стороны увидел, как это выглядело. — Ты что наделал, идиот?! Федоренко, морщась, сел, прижал ладонь к рту и отдёрнул: вся рука мгновенно стала красной. — Ничего, — прохрипел он. — Нормально. Но голос у него был совсем не нормальный. За углом уже слышались торопливые шаги, детские голоса: конечно, кто-то всё-таки побежал смотреть. Ещё секунду — и сюда вывалится полотряда. Рома развернулся и пошёл прочь. Никто его не удержал. Марина была занята мужем. Тот, кажется, хотел что-то крикнуть вслед, но не смог — только сплюнул ещё раз в траву. Когда Рома вышел из-за корпуса, несколько мальчишек уже таращились на него круглыми глазами. Один даже отшатнулся, заметив кровь на руках и разбитую скулу. Рома прошёл мимо них так, будто никого не видел. У умывальников было пусто. Он открутил кран слишком резко. Ржавая труба дрогнула, вода ударила тугой холодной струёй. Рома подставил руки. Красное пошло сразу — с костяшек, с пальцев, из-под ногтей. Кровь разбавлялась, текла, исчезала в сливе, но на коже всё равно оставались тёмные полукружия, будто он успел испачкаться глубже, чем снаружи. Он мыл руки долго, хотя мыть там было почти нечего. Потом наклонился и сунул лицо под воду. Щёку сразу обожгло. Он зашипел сквозь зубы, выпрямился, провёл ладонью по мокрым волосам. Из рассечённой изнутри щеки опять потянуло железом. Он выпрямился. Из зеркальца, забытого кем-то из девочек, на него смотрел человек с чужим, жёстким лицом. Скулу наливало синим. На подбородке оставалась тёмная дорожка от воды и крови. Глаза были странно пустые. Он отвернулся. До вожатской дошёл уже медленнее. После драки колено напомнило о себе всерьёз, и каждый шаг отзывался тупой болью. Адреналин оседал. Вместо него приходила усталость — не та, телесная, как после тяжёлой работы или бега, а какая-то общая, глубокая, будто за эти полчаса он израсходовал всё, что вообще в нём было. В вожатской оказалось пусто. Открытая форточка, две смятые койки. Костин чемодан уже был закрыт, аккуратно поставлен у стены — словно человек собрался и вышел на минуту. От этого Роме опять стало нехорошо. Он постоял посреди комнаты, глядя на пустую кровать, потом молча подошёл к своей. Сборы заняли несколько минут. На самом деле собирать было почти нечего. Полотенце, олимпийка, кружка, принадлежности для умывания. Он складывал всё механически, не проверяя, не вспоминая, не думая, пригодится ли. Когда сумка была собрана, он сел на край койки, положив локти на колени, и впервые позволил себе не двигаться. Тишина в комнате была ненастоящая: в коридоре за дверью ходили, кто-то уже, видимо, передавал новости, потому что интонации в детских голосах стали другими — острыми и возбуждёнными. Кости не было. Рома знал, что так и будет, и всё равно какое-то время сидел, вслушиваясь в шаги в коридоре, будто ещё мог услышать именно его походку. Лёгкую, быструю, чуть небрежную. Не услышал. Он встал, взял сумку и вышел. В коридоре пахло сыростью и зубной пастой. Из одной палаты справа тянуло гулом, слишком громким для обычного дня. Будто там собралось не десять детей, а весь корпус. Рома остановился. Дверь была прикрыта неплотно. Изнутри доносились возбуждённые голоса, вопросы, перебивания, чьё-то нервное хихиканье, шиканье. И ещё — ниже, спокойнее всех остальных — Костин голос. Слов не разобрать, только интонацию: усталую, тихую, собирающую чужое возбуждение в кучу и гасящую его одним присутствием. Он что-то говорил детям, отвечал, успокаивал или просто отвлекал их, чтобы не дать ночной истории разрастись ещё сильнее. Рома медленно подошёл ближе. Шагнул так, чтобы не скрипнула половица. Поставил сумку на пол. И, не открывая двери, просто прижался лбом к косяку. Дерево было тёплым. За дверью опять зашумели сразу несколько голосов: — А правда? — А кто первый побежал? — Костя, а его теперь выгонят? Костя ответил что-то совсем тихо. Дети тут же загомонили снова. Рома закрыл глаза. Ему отчаянно, почти до физической боли хотелось сейчас открыть дверь, войти, увидеть его ещё раз — хотя бы со спины, хотя бы на секунду. Хотелось сказать что-нибудь самое простое, невозможное: прости. Или: я не мог иначе. Или просто по имени. Но он не двинулся. Потому что Костя уже всё сказал там, в вожатской. Потому что если войти сейчас — после кровавой драки, после того, что уже расползалось по лагерю, как грязное пятно — это будет не встреча, а новая рана. Для него. Для Кости. Для детей, которые и так набились в палату, как птицы перед грозой. И потому ему хотелось сберечь то последнее, что осталось ему от Кости. Он постоял так несколько секунд. Может, полминуты. Потом выпрямился, поднял сумку и пошёл к выходу из корпуса. К воротам лагеря он шёл не оглядываясь.