Boys, boys, boys

В институте было тихо так, как бывает тихо только в больших старых зданиях днём: не по-настоящему пусто, а будто вся жизнь ушла куда-то за закрытые двери, в аудитории, кабинеты, на лестницы этажом выше, и только эхо осталось бродить по длинным коридорам. Рома шёл по первому этажу медленно, стараясь ступать неслышно, хотя и сам не знал почему. Высокие окна по одной стороне коридора отсвечивали мутноватым дневным светом, пол местами блестел, а где-то был затёрт до матовой серости. Пахло старой краской, бумагой, чернилами и, почему-то, табачным дымом. Все двери по пути были закрыты. Только одна впереди стояла приоткрытой. Рома направился к ней почти с облегчением, как к единственной возможности не бродить здесь бесконечно. На табличке значилось: «Секретарь». Он остановился на пороге и заглянул внутрь. За столом сидела женщина лет сорока, плотная, с коротко подстриженными волосами и такой ярко-красной помадой, что рот её сразу бросался в глаза. Она что-то быстро писала, чуть склонив голову набок. Рядом, в пепельнице, дымилась сигарета: тонкая струйка дыма поднималась к форточке и расплывалась в жарком воздухе кабинета. Женщина коротко подняла на него взгляд — ровно на секунду, оценивающе, и тут же сказала: — На бюджет приём закрыт. И снова уткнулась в бумаги. Рома моргнул. — Я не насчёт бюджета, — сказал он. — На платное — третья дверь справа по коридору, — отозвалась она, даже не подняв головы. Он сжал пальцы на ремне сумки, чувствуя, как опять начинает предательски пересыхать во рту. Ещё можно было развернуться и уйти. Сделать вид, что он вообще ошибся зданием. Но он заставил себя остаться. — Я... вообще-то кое-кого ищу. Теперь она всё-таки посмотрела на него снова. Взгляд у неё был недоверчивый, с ленивым раздражением человека, которому мешают заниматься делом. — Кого именно? Рома сглотнул. — Может быть, у вас тут работает профессор... — начал он и тут же понял, как глупо это звучит. — То есть, я не знаю, работает ли тут... Фамилии точно тоже не знаю. Может быть, Милькевич. Женщина коротко хмыкнула. — Какой же он профессор? — сказала она. — Преподавал тут. Но очень давно. Уволился и уехал. У Ромы внутри что-то дрогнуло. — Нет, я... — он запутался, торопливо поправился. — Я ищу Костю Милькевича. Он учится тут. У него, вроде бы, бабушка профессор. Мне бы вообще адрес узнать. Или телефон. Хоть что-нибудь. На её лице появилась нахальная, почти насмешливая ухмылка. — У меня нет адресов студентов, молодой человек. Она вынула сигарету из пепельницы, стряхнула пепел и добавила: — Но можете зайти к декану. Второй этаж, правое крыло, последняя дверь налево. Рома кивнул слишком быстро. — Спасибо. Она уже не слушала. Перевернула страницу, снова взялась за ручку и как будто мгновенно вычеркнула его из своего мира. Он вышел обратно в коридор, и тот показался ему ещё пустее, чем прежде. Лестница на второй этаж была широкая, с выщербленными ступенями и тяжёлыми деревянными перилами, отполированными десятками чужих ладоней. Рома поднялся по ней, чувствуя, как с каждым шагом сердце стучит всё сильнее от какого-то почти детского страха перед неизвестностью. Ему всё ещё казалось, что сейчас его остановят, спросят, кто он такой, зачем пришёл, кто его сюда пустил. Но никто не останавливал. На втором этаже было ещё тише. Он пошёл вдоль стены, читая таблички на дверях. Кабинеты, кафедры, лаборантские. Последняя дверь налево оказалась тяжёлой, тёмной, чуть обитой по краю. На ней значилось: «Профессор кафедры филологии Зинаида Павловна Зотова» Рома застыл. Догадка пришла так внезапно, что у него внутри всё провалилось, будто под ногами был не пол, а пустота. «Никогда не вступай в перепалку с профессором филологии». У него мгновенно вспотели ладони. Он постоял перед дверью ещё несколько секунд, как будто бы решаясь на рывок. Разве не за тем он пришёл сюда? Потом медленно вытер руку о брюки, сжал пальцы в кулак и постучал. Изнутри не донеслось ни «войдите», ни «да». Только короткое, неразборчивое движение — словно кто-то перевернул страницу. Рома толкнул дверь. Кабинет оказался небольшим, почти тесным, но неожиданно светлым. Книги были везде: в шкафах, на подоконнике, они лежали стопками на стуле у стены, на столе. В воздухе стоял сухой бумажный запах и едва уловимый аромат каких-то резких духов. В кресле за столом сидела хрупкая пожилая женщина в светло-сером брючном костюме. Под шеей был уложен красивый кружевной воротничок. Седые волосы — собраны в аккуратный пучок. В руках она держала книгу, а ноги в чёрных лаковых туфлях с тонкими ремешками самым невозможным образом были закинуты прямо на стол. Услышав его, она сразу подняла глаза. Ярко-голубые, удивительно живые, слишком молодые для её сухого и тонкого лица. — Ну что? — спросила она, даже не меняя позы. От этого простого «ну что» Рома смутился сильнее, чем если бы на него накричали. — А... — начал он и тут же запнулся. Она смотрела молча, пристально, без малейшей неловкости, и под этим взглядом невозможно было ни солгать, ни отделаться полусловом. Пришлось взять себя в руки. — Здравствуйте, скажите, пожалуйста... — произнёс он, чувствуя, как предательски садится голос. — Вы бабушка Кости? Её брови едва заметно приподнялись. Она быстро, цепко окинула его взглядом с головы до ног, задержалась на лице, словно что-то проверяя и взвешивая. Потом заложила страницу пальцем, не убирая ног со стола, и сказала: — Заходи. И закрой за собой дверь. Рома послушно вошёл, путаясь в собственных ногах, тихо затворил дверь и снова повернулся к Зинаиде Павловне. Она всё так же смотрела на него — с тем же неподдельным интересом. — Ну? — повторила она. — Я просто... мне нужно... увидеть Костю, — с усилием выговорил он. — Мы с ним были в лагере... Я... — Я знаю, кто ты, — сказала женщина и скептически нахмурилась. — На портрете, надо сказать, был поинтереснее. Рома почувствовал, как кровь приливает к щекам. Ну конечно: Костя живёт с бабушкой, и она наверняка видит, что он рисует. Но что именно ей известно о них, Рома не знал. Он глубоко втянул воздух. Зинаида Павловна тем временем убрала ноги со стола и села прямо. — Значит, это ты того отморозка отделал? — она улыбнулась. — Говорят, он потом до конца смены ходил — как говна цежёного объелся. Даже на общей фотографии с отрядом позировать не стал. В другой ситуации Рома непременно бы улыбнулся, но сейчас его чувство юмора было надёжно погребено под слоем оторопи и страха. — Н-наверное, — пробормотал он. Зинаида Павловна взяла какой-то листок, быстро что-то на нём написала и протянула Роме через стол. — Вот, держи. Придёшь сегодня в пять вечера. Рома подошёл и взял бумажку. На ней мелким, но разборчивым почерком был написан адрес. — Спасибо, — тихо сказал он. — Всё, свободен! — женщина тут же лихо махнула рукой. — Я спешу обратно в мир литературы! Рома уже повернулся к двери, но тут же оглянулся и спросил: — С ним ведь всё нормально? — Вот придёшь и сам спросишь, — она неожиданно подмигнула ему и снова уткнулась в книгу. *** Дома время вдруг стало течь так медленно, будто часы нарочно решили поиздеваться над ним. До пяти было ещё полно времени, но Рома с самого порога понял, что спокойно ждать не сможет. Первым делом он пошёл в ванную и мылся так тщательно, будто собирался не в гости, а на какой-то осмотр. Тёр плечи мочалкой до красноты, дважды намылил голову, потом ещё долго стоял под водой, не зная, стало ему легче или только хуже. Потом началось самое мучительное — одежда. Он вывалил на кровать чуть ли не весь шкаф и минут десять просто смотрел на кучу вещей. Надеть рубашку — будет слишком нарядно, как на праздник или, хуже того, как на свидание. Обычную футболку — слишком по-домашнему, будто ему всё равно. Чёрную? Мрачная. Светлую? Вдруг сразу будут видны мокрые ладони. Он переоделся один раз, потом второй, потом, поймав себя на том, что третий раз подряд смотрит на своё отражение с одинаково несчастным выражением лица, зло дёрнул плечом и снова полез в шкаф. Волосы тоже не желали лежать как надо. Он приглаживал их мокрой ладонью, потом расчёской, потом опять ладонью, отходил от зеркала, возвращался, щурился, наклонял голову то вправо, то влево. Всё было не то. Он вообще не помнил, чтобы хоть раз в жизни так собирался куда-то. Даже на школьные праздники, даже когда мать заставляла выглядеть «как человек», всё было проще. Натянул что дали — и пошёл. А сейчас казалось, будто от каждой мелочи что-то зависит. Что именно — он не понимал, и это бесило больше всего. В какой-то момент Рома открыл шкафчик и достал туалетную воду Cobra — подарок от матери на какое-то там двадцать третье февраля, который обычно стоял без дела и использовался только в редких, почти официальных случаях. Флакон был тёмный, тяжёлый, с претензией на взрослую мужскую серьёзность. Рома с недоверием посмотрел на него, потом всё-таки брызнул себе на шею, на грудь, на рукава. Запах ударил сразу — резкий, сладковато-терпкий, слишком густой. Он замер. Постоял. Понюхал рукав. И через секунду с такой досадой стянул с себя футболку, будто она внезапно загорелась. — Да блин... Одежда полетела на стул. Рома лихорадочно начал искать другую, менее «убитую» этим запахом, но ему казалось, что Cobra уже расползлась по всей комнате, въелась в воздух, в кожу и в волосы, и теперь будет сопровождать его как доказательство полной идиотской неподготовленности к жизни. Пришлось снова умываться, тереть шею полотенцем и открывать окно. Когда он наконец более-менее собрался, на часах было уже начало пятого. Он вышел из дома слишком рано — сидеть ещё хоть минуту в комнате было невозможно. Там всё напоминало о его суетливости: раскрытый шкаф, брошенные вещи, мокрое полотенце, несчастная Cobra, сунутая обратно в шкаф с таким отвращением, будто это она во всём виновата. В автобусе до центра было душно. Рома сел у окна и всю дорогу смотрел на улицы, почти не замечая их. Мысли ходили по кругу, цепляясь одна за другую. Что он вообще скажет Косте? Как тот выглядит? Что, если он не захочет его видеть? На каждой остановке ему казалось, что надо бы выйти, пройтись, перевести дух, но он только крепче сжимал в кармане бумажку с адресом. Дом нашёлся быстро. Настоящая «сталинка» — солидная, тяжёлая, с потемневшим фасадом, широкими окнами и каким-то особенным, почти надменным видом, будто она прекрасно знала себе цену. До проспекта было всего пара минут, и вокруг гудел обычный центр: машины, люди, запах пыли, нагретого камня и чего-то печёного из ближайшей кулинарии. Рома посмотрел на часы. Шестнадцать тридцать. Сначала это показалось просто досадным, потом почти катастрофой. Идти сразу — слишком рано. Торчать у подъезда — подозрительно. Гулять кругами — глупо. Сесть на лавку он тоже не решился: казалось, прохожие сразу поймут, что он кого-то ждёт и переживает так сильно, что сейчас протопчет в асфальте яму. Он прошёл мимо дома один раз, потом второй. Перешёл улицу, вернулся обратно. Поднял голову на окна, тут же опустил. Ноги сами носили его взад-вперёд, а в груди неприятно тянуло от ожидания. И тут он вспомнил мать. «В гости с пустыми руками не ходят». Эта фраза была из тех, что в детстве казались бессмысленным взрослым заклинанием, но сейчас всплыла так ясно, будто мать стояла рядом и недовольно поправляла ему воротник. Рома огляделся. Чуть дальше, у остановки, тянулись ларьки. Он пошёл туда, уже заранее чувствуя себя нелепо. У одного продавали цветы — совсем не вариант, от одной этой мысли ему стало жарко. В другом были конфеты в коробках, печенье, какие-то вафли и дешёвые торты в прозрачном пластике. Рома долго топтался перед витриной, делая вид, что выбирает осмысленно, хотя на самом деле ни черта в этом не понимал. Что вообще покупают, когда идёшь к другу? И считается ли Костя сейчас вообще другом? И для кого это — для Кости, для него самого, для приличия? Продавщица уже начала смотреть на него с откровенным раздражением. — Молодой человек, вам что-нибудь? — Да... — сказал Рома, и голос прозвучал так, словно его застали за чем-то постыдным. — Вот это. Он ткнул пальцем в первый попавшийся бисквитный рулет — в яркой упаковке, с нарисованной клубникой. Получив покупку, он почему-то испытал почти абсурдное облегчение. Теперь у него хотя бы было дело, был предмет в руках, была причина прийти не просто так, а «как полагается». К дому Рома вернулся уже медленнее. Подъезд оказался массивный, с тяжёлой дверью. Он остановился перед ней, переложил рулет из одной руки в другую, вытер ладонь о джинсы, потом ещё раз посмотрел на часы. Без пяти минут пять. Можно было подождать. Подняться потом. Можно было вообще развернуться и уйти, пока ещё не поздно. Но вместо этого он глубоко вдохнул, чувствуя, как сердце стучит где-то в самом горле, и толкнул дверь. *** Дверь открылась почти сразу, будто Зинаида Павловна стояла с той стороны и ждала, когда он нажмёт на звонок. Она и правда, кажется, ждала. На ней был уже тёмный домашний костюм — юбка и кофта из плотной ткани, строгие, аккуратные, без всякой мягкости, какую обычно ждёшь от домашней одежды. Даже дома она выглядела так, словно в любой момент могла принять экзамен, сделать замечание за неверно поставленное ударение или одним взглядом пресечь всякую глупость. — Проходи — сказала она и слегка посторонилась. Рома шагнул через порог, едва не зацепившись носком за коврик, и сразу сунул ей в руки рулет, не придумав ничего лучше. — Это... вам. Зинаида Павловна опустила взгляд на яркую упаковку с клубникой, потом снова посмотрела на него. В её лице не дрогнуло ничего, но Роме почему-то показалось, что она всё поняла: и как он полчаса метался у подъезда, и как не знал, что вообще несут в такие дома, и как выбрал первое попавшееся. — Спасибо, — сказала она совершенно серьёзно. — Разувайся и пойдём на кухню. Он торопливо наклонился, развязывая шнурки, и пальцы у него слушались плохо. Сердце колотилось так сильно, что ему и правда казалось: ещё немного — и этот стук будет слышно не только в прихожей, но и за дверью, на лестничной клетке, во всём подъезде. Неужели сейчас он увидит Костю? И что тогда? Что он должен сказать? А Костя вообще ждёт его — или просто выйдет, потому что бабушка позвала, и будет сидеть напротив из одной вежливости, холодный, спокойный, как будто между ними ничего не было и нечего вспоминать? Он выпрямился и пошёл следом. Высокие потолки, длинный коридор, тёмный паркет, натёртый до приглушённого блеска, тяжёлые двери с матовыми стёклами. На стенах — полки с книгами, не для вида, а настоящие, набитые так плотно, что корешки стояли в два ряда, кое-где книги лежали ещё и сверху, стопками. Между ними висели маленькие графические листы в тонких рамах, какие-то карандашные наброски, листы с человеческими руками, профилями, углами крыш. Возле одной стены стоял зонт-трость и прислонённый к тумбе подрамник, завёрнутый в серую бумагу. Из глубины квартиры тянуло пылью, старой мебелью и чем-то масляно-художественным — то ли краской, то ли скипидаром, давно въевшимся в дерево. Кухня оказалась просторной, непривычно большой, с высоким окном и широким подоконником, который был занят горшками с каким-то домашним зелёным хозяйством и стопкой журналов. У стены стоял старый буфет с посудой за стеклом: чашки не сервизной безупречности, а собранные, кажется, из разных лет. На холодильнике лежали пачки бумаги, перевязанные бечёвкой, и магнитом был приколот листок с чьими-то быстрыми набросками углём — женская шея, плечо, поворот головы. Над столом висела лампа с матовым абажуром, и от неё всё пространство казалось не ярким, а тёплым, сосредоточенным, как читальный зал вечером. На одной из стен — календарь с репродукциями, рядом несколько открыток, засунутых за раму зеркала. Возле двери на гвоздике висела холщовая сумка, из которой торчал край книжки. На подоконнике, рядом с цветами, стояла керамическая кружка, полная кистей и карандашей — как будто их поставили туда на минуту и забыли на месяц. Кости там не было. Рома понял это сразу, ещё с порога, и внутри у него всё как будто споткнулось. Он даже не смог сразу разобрать, что почувствовал первым — облегчение или разочарование. — Садись, — сказала Зинаида Павловна. Он сел на самый край стула, слишком прямой и внимательный к собственным рукам, которые тут же некуда стало деть. Она положила рулет на буфет, будто и ему сейчас найдётся место в этом доме, потом достала две чашки с блюдцами. Фарфоровые, тонкие, с тёмно-синим узором по краю. Поставила на стол, не суетясь, не задавая пока никаких вопросов. Взяла маленький заварочный чайник, плеснула в чашки густой тёмной заварки, потом разбавила кипятком из чайника на плите. Рома сидел и слушал, как звенит ложечка о край чашки. Он сглотнул и наконец решился: — А... Костя где? Зинаида Павловна поставила чайник на плиту, обернулась и ответила сразу, будто вопрос был ожидаемым: — Кости нет. Он приходит позже. Несколько секунд Рома просто смотрел на неё. — Но вы сказали... — начал он и сам услышал, до чего жалко у него это прозвучало. — Что я приду, и он... — Обманула я тебя немножко, — легко сказала она и села напротив. — И вот ты здесь. Рома растерянно моргнул. Она пододвинула к нему чашку. — Ну, — сказала она, глядя на него в упор поверх тонкого чайного пара, — И кто из вас кому разгрохал сердце? Как я понимаю — он тебе?