Boys, boys, boys

Рома, борясь со смущением, заёрзал на стуле и, глядя куда-то в край стола, начал заикаться: — Да у нас… ничего не было. — Ну да, — тут же подхватила Костина бабушка. — Сначала у вас ничего не было, а потом всё спиздили. Рома поневоле задавил смешок, кашлянул в кулак и сказал: — А я всё время ждал, что вы что-то такое скажете. — А-а, значит, рассказывал он тебе про меня, — с удовольствием заключила Зинаида Павловна. — Костя никогда меня не стеснялся. Андрюс — папаша его — чуть что, так шёл пятнами, как леопард. Верка тоже всё время меня одёргивала. А Костя — только улыбается и мотает на ус. Она поудобнее перехватила чашку и, уже совсем входя во вкус, продолжила: — Его, помню, ещё в детском саду начал давить один мальчик. Стоит такой деятель, руки в боки, и говорит: «Ты почему с закрытым ртом лопаешь? Давай ешь, как все, с открытым». Ну, Костенька мой спокойно так повернулся к нему и говорит: «Указчику — хуй за щеку». Рома фыркнул и опустил глаза. — Скандал был страшный, — с явным удовольствием сказала Зинаида Павловна. — Дочь мне звонит в истерике: «Мама, сама иди позорься, твоя школа». Ну я и пошла. Прямо к заведующей. — Не завидую я этой заведующей, — вставил Рома. — Да что вы все из меня людоеда делаете? — Зинаида Павловна махнула рукой. — Я же культурный человек. Ну, у меня, конечно, тогда уже педагогический стаж был побольше, чем у этой мымры с лицом, будто она всю жизнь жевала кислый хер по разнарядке. Рома опять невольно улыбнулся. — Захожу, значит, — невозмутимо продолжила Костина бабушка, — она мне с порога: «Ваш внук употребляет недопустимые выражения». А я ей: «Это не выражение, а готовая жизненная позиция. Запомните, милая. Если пятилетка у вас в группе уже командует кому как жрать — это не воспитание. Это у вас маленький вертухай растёт. А вертухай, который лезет в чужой рот, очень скоро и в чужую жизнь залезет. Ему просто указали на место коротким и красивым способом». После этого она почему-то резко утратила педагогический пыл. — Ох… — выдохнул Рома. — Почуяла не свою весовую категорию. — Ладно, — сказала Зинаида Павловна, откидываясь на спинку стула. — Хватит про мои подвиги. Мы тут не за этим сидим. Говоришь, не было ничего. Допустим. А с женщинами-то у тебя чего-то было, Рома? Рому снова шарахнуло в краску — так, что, кажется, даже зацепило шею. — Я… ну… было… не то чтобы… — Да что ты всё ёрзаешь, как вша на гребешке, — перебила она, махнув рукой. — Ну кто в тебя тут пальцем тыкать будет? Грубоватое, почти сердитое ободрение Зинаиды Павловны подействовало на Рому странным образом: у него внутри словно сорвало какую-то плохо державшуюся заслонку. Он помолчал, потёр ладонью колено, собрался с силами, а потом неожиданно для самого себя начал рассказывать. Сначала — осторожно, запинаясь и заранее ожидая, что каждая фраза прозвучит глупо. Что раньше он просто считал: девушки ему нравятся, как и всем. Вроде бы тянуло, вроде бы даже сох по однокласснице. Но в школе, потом в техникуме всё как-то не складывалось ни во что серьёзное: то секция, то соревнования, то подработки, то денег нет, то времени. Пару раз ходил в кино, пытался ухаживать, переписывался, сидел, мучительно подбирая слова, подглядывал, как ведут себя другие, и старательно повторял за ними. Теперь всё это казалось ему таким далёким, будто происходило не с ним. Потом, уже легче и быстрее, он дошёл до Кости. Как сначала всё было нормально, а потом вдруг перевернулось кверху дном. Сперва — это нелепое, необъяснимое раздражение от одной только фотографии. Потом — пьянка на хоздворе, как он взъелся на Костю, как наговорил ему всякого. Потом — сломанный палец. — Я нечаянно, — говорил Рома. — На сценке. Нёс его, запнулся, уронил... и всё. Но я и до этого как мудак себя вёл. И после тоже. — Про сценку он рассказывал. А вот о мудаке деликатно умолчал, — заметила Зинаида Павловна. Дальше слова из него уже посыпались сами — сбивчиво, неровно, с той злой откровенностью, которая приходит, когда человек вдруг устаёт притворяться. Как его бесило не только всё происходящее, но и собственная неспособность разобраться, что с ним творится. Как стоило Косте оказаться рядом — и мир начинал замыкаться на нём. Как сразу становилось важным, что тот скажет, сядет рядом или нет, смотрит на него или не смотрит, с кем он, о чём говорит, кому улыбается. Как от этого Рома злился ещё сильнее, потому что не мог ни запретить себе этого, ни толком объяснить. Как он думал, что это пройдёт. Как списывал на нервы, на усталость, чёрт знает на что ещё. Пытался убедить себя, что просто напридумывал лишнего. Но всякий раз, когда он снова видел Костю, всё возвращалось — так же резко и неотвратимо. Как самым жутким было даже не само чувство, а полное непонимание, как оно вообще получилось. Почему именно Костя. Почему вообще так. Что это значит. И что ему теперь со всем этим делать. Когда он замолчал, в кухне на несколько секунд стало совсем тихо. За окном хлопнула дверца машины. Рома поднял глаза на Зинаиду Павловну с таким видом, будто сам до конца не верил, что действительно всё это вывалил. Она вздохнула, потёрла висок и задумчиво произнесла: — Хороший ты парень, Рома. Не слишком умный, конечно, но хороший. Может, оно всё вместе и не бывает. Лёнька вот умный был, но с гнильцой... — Леонид? — Рома тут же подобрался и сел прямо. — Да какой там Леонид... — махнула рукой Зинаида Павловна. — Много чести — Леонидом его звать. Лёнька-гинеколог. Говаривал: «Мне манда интересна как главная тайна мироздания. Сначала ты из неё выходишь, а потом всё туда летит». Видный парень был, остроумный. — А почему он... с гнильцой? — осторожно спросил Рома. — Потому что срал на всех с высокого пенька, — отозвалась Зинаида Павловна. — Семья при деньгах, везде ему потакали. Шлялся по гулянкам, по курортам, Костю за собой таскал... тот ему в рот и смотрел, никого больше перед собой не видел. А я его терпела. Ну а что, думаю: кошёлка старая, будешь, что ли, единственному внуку в суп плевать? — Он же уехал? — с надеждой спросил Рома. — Уехал. В Лондон. Там дипломами СССР в сортирах брезговали, пришлось ему ещё пару лет болтаться в ординатуре. Он Косте всё обещал: вот, мол, обустроюсь, встану на ноги — и тебя к себе заберу. Там вашему брату полегче живётся. Письма писал, звонил, как полагается. А потом, — здесь её взгляд сделался особенно презрительным. — Лопнула пизда — пропали денежки. — Случилось что-то? — спросил Рома. — Случилось, а как же, — вздохнула Зинаида Павловна, вспоминая. — Он с этим самым случаем в июне и приехал — родителей навестить. — А Костя? — замер Рома. — А что Костя... Исхудал весь, смотреть было больно. До того и жил ожиданием, а как ожидание отняли, так будто и жить перестал. — Он хранил эту фотографию, — пробормотал Рома. — Хотя... кажется, её забрали. Вы же... знаете про Колю и милицию? — Знаю, — отозвалась Зинаида Павловна. — Я на этих операх живого места не оставила, полетели звёздочки с погон, подцепили сто херов на лопату. Это ж надо было — из-за какой-то фотографии... Даже у меня язык не поворачивается повторять, что они там насочиняли. И мальчика измучили и Костю. Я все связи подняла, Саркисян помог... надолго без премий остались. — Саркисян? — переспросил Рома. — Артур Гургенович. В управлении МВД работает. Младший сын его у нас учится, он же был в лагере. Гагик Косте всегда помогал, особенно когда сплетни по институту поползли. Подходил к нему при всех, здоровался, везде приглашал... Рома вспомнил проницательные взгляды Гагика. Выходит, тот давно уже всё знал про Костю — и ему это ничем не мешало... Рома в очередной раз почувствовал себя мудаком, и тут вспомнил ещё кое-что важное. — А вы... не знаете, что там вышло с Колей Котовым? — Коля? — сразу переключилась Зинаида Павловна. — Он к нам приходит. Бедный мальчик, всеми заброшенный, запуганный. Договорились с ним оценки подтянуть, время ещё есть. Я — по русскому и литературе, Костя — по истории, а математик наш институтский, между прочим, кое-чем мне обязан. Доучится мальчик, сдаст экзамены — на какой-нибудь факультет его пристроим. Общежитие у нас неплохое, подработку тоже найдём. Костя за него сильно переживает, да и сама я вижу — надо помочь. Тут Рома вдруг понял, что улыбается. Не натянуто, не из вежливости — тихо, по-настоящему, как будто улыбка сама собой проросла изнутри. Тугой, мучительный ком в груди, с которым он пришёл сюда, начал расползаться тёплой слабостью. Он сидел на этой кухне, держал в ладонях чашку с остывающим чаем и с внезапной, почти детской ясностью чувствовал: он пришёл сюда не зря. Всё было не зря. Кажется, Зинаида Павловна тоже заметила эту перемену — как будто в нём что-то наконец оттаяло. — Знаешь, я ведь тебе ничего не обещала, — тихо сказала она, и голос у неё вдруг зазвучал мягче. — Но как только Косте гипс сняли, он в тот же вечер за портрет уселся. А я смотрю, смотрю, как он работает... Подошла и спрашиваю: «Костя, а кто это?» А он даже глаз не поднял и говорит: «Бабушка, у тебя на плите молоко убежало». — А вы что? — спросил Рома, чувствуя, как замирает сердце. — А я что... — развела руками Зинаида Павловна. — Я пошла, куда послали. Накапала себе валерьянки в коньяк. Сижу и думаю: ну, точно он... — Бабушка! У нас гости? Сходить в магазин за чем-нибудь? Голос донёсся из прихожей — живой, близкий, до боли знакомый, и вся Ромина внезапная лёгкость в ту же секунду свернулась обратно в жёсткий и тугой комок. Сердце дёрнулось так резко, будто его кто-то схватил изнутри. По спине россыпью побежали мурашки. Он мгновенно выпрямился, сел слишком ровно и деревянно, даже сам не заметив, как вцепился пальцами в край стола. — Костя, это ко мне по делу пришли! — к Роминому ужасу крикнула Зинаида Павловна. — Ничего не надо! — Ладно. Я у себя буду, — отозвался Костя. На кухне снова стало тихо, но теперь эта тишина только сильнее давила на Рому. У него звенело в ушах. Зинаида Павловна покосилась на него и хмыкнула: — Ну что, Роман, я тебе выиграла пару минут для тактического наступления. Сопли подобрал — и вперёд. Иди давай. Комнату сам найдёшь, последняя по коридору. *** Рома поднялся так резко, будто если задержится ещё хоть на секунду, то уже не сможет сдвинуться с места вовсе. И всё-таки, когда вышел из кухни, ноги у него сделались ватными — ненадёжными, как во сне, где хочешь убежать, а можешь только медленно, мучительно переставлять ступни. Коридор показался Роме длинным, как туннель. Половицы под ним не скрипели, а у него всё равно было чувство, будто каждый его шаг гремит на всю квартиру. У последней двери он остановился. Рука поднялась к ручке и замерла. Он вдруг понял, что не готов. Что все эти несколько секунд, пока он шёл сюда, были легче, чем вот это мгновение сейчас, когда нужно просто открыть дверь. Пока она закрыта, ещё можно было воображать что угодно: что Костя изменился, что не изменился, что рассердится, что обрадуется, что вообще не захочет его видеть. Но стоило войти — и всё должно было стать настоящим. Рома судорожно выдохнул, осторожно нажал на ручку и приоткрыл дверь так тихо, что петли даже не вздохнули. Костя не услышал. Комната встретила Рому запахом бумаги, краски, древесины — чужой жизни, в которой всё это время его не было. У окна стоял широкий стол, заваленный альбомами, карандашами, банками с кистями, какими-то тюбиками, смятыми листами. На краю, грозя упасть, стояла чашка со старым чаем. На подоконнике громоздились книги, коробки и рулоны бумаги. У стены — мольберт с повёрнутым вбок холстом. На спинке стула висела тёмная кофта, на полу у кровати лежали раскрытые папки, будто Костя что-то искал и бросал на ходу. Комната была тесная, живая, обжитая, чуть захламлённая, и удивительно уютно выписанная вокруг Кости. А сам Костя стоял, наклонившись над столом, и листал какую-то тетрадь — сосредоточенно, кончиками пальцев. Он подстригся короче. Из-за этого лицо стало как будто строже, взрослее, совсем другим на первый взгляд. Но профиль был тот же — высокий лоб, острый кончик носа, тонкая линия губ — знакомый до боли. Рома застыл на пороге, не в силах ни окликнуть, ни сделать шаг. Наверное, взгляд всё-таки бывает осязаемым. Потому что в какой-то момент Костя замер, перестал листать, а потом медленно поднял голову. Рома увидел всё по частям, слишком ясно, будто время вдруг потекло замедленно: как Костины глаза сначала просто скользнули к двери, как в следующую секунду узнали, как широко, почти болезненно, распахнулись от изумления, как он резко развернулся к нему всем телом и так и застыл, выпрямившись. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Ни звука. Ни движения. Рома видел, как у Кости дрогнули пальцы. Как у него будто перехватило дыхание. И сам Рома стоял, вцепившись взглядом в его лицо, в эти глаза, в этого слишком знакомого и всё-таки уже немного другого человека, и не мог поверить, что всё это правда, что вот он — не во сне, не в памяти, не в том бесконечном внутреннем диалоге, который Рома вёл с ним все эти недели. Потом Рома всё-таки заставил себя шагнуть вперёд. Один шаг. Второй. Остановился — уже совсем близко, в каком-нибудь шаге от него. Потому что поймал в Костиных глазах не только растерянность, но и испуг. Тихий, мгновенный, почти детский — как будто тот не знал, что делать с этим внезапным чудом, и боялся, что если шевельнётся, оно исчезнет. Рома открыл рот, но все слова, которые казались возможными раньше, здесь рассыпались в прах. «Привет» было нелепо. «Прости» — слишком мало. «Я скучал» — почти невыносимо. Поэтому он, конечно, ляпнул очередную чушь: — Бабушка у тебя… страшная женщина. Костя моргнул. На секунду между бровей у него залегла складка, будто он не сразу понял, что именно услышал. Потом он вдруг поморщился, как от сдерживаемого смеха, уголок губ дёрнулся вверх, и он коротко тряхнул головой — растерянно, неверяще. — Рома, — тихо сказал он. И от того, как он это произнёс, просто по имени, без всего, у Ромы внутри что-то окончательно сдалось. Он подошёл ещё ближе. Так близко, что между ними осталось уже совсем немного воздуха, смущения и той дрожащей границы, через которую страшно переступить. Костя сразу вспыхнул — краска медленно, но неудержимо залила его щёки, скулы, даже уши. Он отвёл глаза в сторону, будто не мог выдержать этот взгляд. Рома тоже не мог. Смотреть на него вот так, вблизи, было почти больно — слишком сильно, слишком долго этого не было. Поэтому он наощупь, почти не глядя, нашёл Костину руку. Пальцы у того были прохладные. Рома осторожно сжал их в своей ладони, сначала едва-едва, словно спрашивая разрешения, потом крепче. И почувствовал, как Костя вздрогнул, но не отнял руки. Рома сглотнул. — Ты передумал со мной не разговаривать? Костя вскинул голову. Глаза у него были совсем растерянные и слишком живые. — А ты сам хорошо подумал? — шёпотом спросил он. Рома выдохнул, и это вышло почти нервным смешком — слабым, беззащитным и счастливым. — А я сначала делаю, — так же тихо ответил он. — А думать потом буду. И, прежде чем снова испугаться, прежде чем кто-то из них успел отступить, он подался вперёд и прижался лбом к Костиному лбу. На таком расстоянии мир вдруг исчез. Не стало комнаты, стола, тетрадей, коридора, кухни, всех этих недель неизвестности между ними. Осталось только чужое — уже почти своё — дыхание у губ, тепло кожи и их переплетённые пальцы. Костя судорожно втянул воздух, потом медленно выдохнул — Роме в щёку. И очень осторожно, будто всё ещё не до конца верил, что ему можно, сжал его руку в ответ. Это маленькое движение оказалось сильнее любых слов. Костя не отстранялся. Наоборот — едва заметно подался навстречу, и их лбы соприкоснулись чуть плотнее, доверительно и нежно. Рома почувствовал, как у того дрожат ресницы, как сбивается дыхание, как жаром пылает его лицо. И понял с такой ясностью, от которой защемило в горле: всё это время больно было не ему одному. — Дурак, — совсем тихо сказал Костя, но в голосе у него не было ни злости, ни упрёка — только усталое облегчение, от которого хотелось зажмуриться. — Бабушка тоже так сказала, — шепнул Рома. И улыбнулся. За дверью квартиры что-то глухо стукнуло, в кухне, кажется, звякнула чашка, обычная жизнь продолжала идти своим чередом. Но здесь, в этой тесной комнате, среди карандашей, бумаги и света из окна, время как будто на миг остановилось, давая им обоим перевести дух. Рома всё ещё держал Костину ладонь, и Костя не отпускал её. Словно боялся, что если отпустит, Рома снова исчезнет. Словно наконец понял, что не даст ему исчезнуть.