Дополнительное задание

Солнце майского полудня лилось в окна кабинета истории желтым, почти осязаемым светом. Оно плавилось в пыльных лучах, проходящих сквозь немытые стекла, оседало на глянцевых плакатах с правителями древней Руси. Пахло мелом, старой бумагой и тополиной горечью — терпкой, сладковатой, проникающей в легкие и остающейся там привкусом скорого лета. Это был запах конца учебного года. Запах освобождения. Одиннадцатый «А» гудел рассеянным вниманием. До последнего звонка оставалась пара недель, и удержать взвод из двадцати пяти человек на теме «Внешняя политика Александра II» было пыткой. Особенно в такую погоду, когда за распахнутыми окнами щебетали птицы, а с футбольного поля доносились ленивые крики девятиклассников, у которых физкультура явно проходила веселее, чем урок истории. Александр Анатольевич стоял у доски, нервно постукивая указкой по ладони. Черные волосы, всегда зачесанные назад, сегодня немного выбивались из строгой укладки, выдавая усталость — конец мая выматывал всех, и учителей тоже. Голубые, почти ледяные глаза методично сканировали класс, выискивая нарушителей спокойствия. Белая рубашка с подвернутыми до локтя рукавами, сидела идеально открытая вид на жилистые, подтянутые предплечья – результат регулярных пробежек по утрам и пары часов в тренажерном зале трижды в неделю. Темно-синий галстук был идеально затянут, несмотря на духоту, и это было одной из тех деталей, которые заставляли старшеклассниц глупо хихикать на переменах и строить совсем не невинные предположения о личной жизни учителя. Взгляд Александра, словно радар, зацепился за заднюю парту у окна. Там, спрятавшись за широкой спиной отличника Данилы Фурцева, сидел Илья. Илья Яцкевич утопал в своем мире. Один маленький беспроводной наушник, едва заметный под прядью русых волос, светился крошечным синим огоньком. Он подпирал щеку рукой, а его карие, по-щенячьи мягкие глаза были прикованы к яркому экрану телефона, уютно устроившемуся в пустом рюкзаке под партой. На экране мелькали пиратские корабли, дьявольские фрукты и неестественно широко улыбающийся главный герой в соломенной шляпе. Илья почти не дышал, губы его были чуть приоткрыты, — он был полностью погружен в просмотр Ван Писа, забыв о геополитике девятнадцатого века, о продаже Аляски и о существовании остального человечества. Русые, мягкие волосы падали ему на лицо, и он то и дело машинально заправлял их за ухо, делая это с той бессознательной грацией, которая свойственна очень юным и очень увлеченным людям. В свои семнадцать он все еще выглядел как семиклассник — может, из-за вечно растерянного выражения лица, может, из-за любви к мешковатым худи с аниме-принтами. Сегодня на нем красовалось темно-синие худи с вышитым на спине изображением очередного аниме, на которое мама каждый раз реагирует одинаково: «это позорище надо немедленно выкинуть». — ...и, как итог, продажа Аляски стала не уступкой, а стратегическим решением, основанным на комплексе внешнеполитических факторов, — голос Александра рассек тишину, и в нем послышался металл. — Илья. Может быть, вы прокомментируете? Что для вас как для выпускника важнее: потеря территорий или потеря флота? Пауза. Класс затих. Илья не реагировал. На экране его телефона Луффи только что активировал Пятый Гир, и мир за пределами экрана перестал существовать. Он даже не заметил, что гул класса стих, что сосед слева ткнул его локтем в бок, что Данила демонстративно отодвинулся, открывая его, Илью, всему кабинету как беззащитную мишень для учительского гнева. — Илья! Он вздрогнул так сильно, что телефон подпрыгнул и едва не вылетел из рюкзака. Правая рука дернулась, случайно выбивая беспроводной наушник, и тот покатился по парте — маленький, белый. А из динамика телефона на весь класс грянуло бодрое: We Are!, знаменитый опенинг Ван Писа, и этот жизнерадостный японский мотив, разорвавший академическую тишину, прозвучал как самое неуместное, что только можно было представить. — О господи, Яцкевич, ты совсем пизданулся? — послышалось где-то спереди. Класс раздался тихими смешками.  Щеки Ильи мгновенно залились краской цвета спелой вишни. Этот румянец начался откуда-то от шеи, поднялся к скулам и затопил даже уши, ставшие пунцовыми и горячими на ощупь. Он судорожно схватил телефон, попытался выключить звук, но пальцы не слушались, дрожали, и от этого он тыкал не туда, и проклятое аниме продолжало орать про великий путь и сокровища. Александр молчал. Он просто стоял у доски, скрестив руки на груди, и смотрел. Указка теперь была зажата под мышкой. На его губах играла та самая полуулыбка, которую все одиннадцатиклассники знали и боялись — она не предвещала ничего хорошего. Но в глубине его голубых глаз, если бы кто-то догадался посмотреть внимательно, тлело что-то другое. Не гнев. Интерес. Холодный, изучающий интерес, с которым натуралист смотрит на редкую бабочку, залетевшую в банку. — Я... простите... Александр Анатольевич... я случайно... оно само... — залепетал Илья, наконец-то справившись с телефоном. Звук оборвался. Тишина стала еще более гробовой. — «Оно само», — медленно, смакуя каждое слово, повторил Александр. Его голос был обманчиво спокоен. — Интересная формулировка, Яцкевич. Телефон сам залез в ваш рюкзак? Наушник сам вставился в ухо? Аниме само включилось? Или, может быть, это дух Александра Второго, разгневанный вашим невниманием к продаже Аляски, решил устроить сеанс японской анимации прямо на уроке? Класс снова захохотал. Кто-то даже осмелился хрюкнуть от смеха. Илья втянул голову в плечи, мечтая провалиться сквозь землю, сквозь линолеум, сквозь бетонные перекрытия — куда угодно, лишь бы не чувствовать на себе двадцать четыре пары веселых глаз и одну пару — ледяных. — Оставьте телефон на столе и задержитесь после урока, — сухо произнес Александр. — Продолжаем. Фурцев, раз вы так удачно прикрывали Яцкевича весь урок, может быть, вы нам расскажете про Лондонскую конвенцию 1871 года? Данила Фурцев, предательски отодвинувшийся минутой ранее, издал сдавленный стон. Оставшиеся пятнадцать минут урока тянулись для Ильи как пятнадцать веков. Он сидел, сложив руки перед собой, как примерный первоклассник, и старался даже не дышать громко. Телефон, его драгоценный телефон с тридцать шестой серией Ван Писа на паузе, лежал на краю учительского стола, куда его демонстративно положил Александр Анатольевич, проходя мимо. Илья смотрел на него с тоской и ужасом — он знал, что по школьным правилам учитель имел право забрать телефон до конца дня, а то и до прихода родителей. Но больше, чем судьба телефона, его пугала перспектива остаться с Александром наедине. Дело в том, что Илья Яцкевич, тихий анимешник с задней парты, обладал одной тайной. Тайной настолько стыдной и жгучей, что он не признался бы в ней даже под пытками, даже лучшему другу, даже маме. Весь одиннадцатый класс, с сентября до мая, он был безнадежно, по-дурацки, до дрожи в коленях влюблен в своего учителя истории. Это началось случайно. В сентябре, когда Александр Анатольевич впервые вошел в их класс — новый учитель, только после университета, двадцать шесть лет, черные волосы, голубые глаза и манера говорить о истории так, будто он сам был свидетелем и Куликовской битвы, и Бородинского сражения. Все девочки сразу влюбились. Илья сначала посмеивался над ними, а потом, где-то в октябре, поймал себя на том, что сам смотрит на учителя слишком долго. Что запоминает, как Александр поправляет галстук. Как он хмурится, когда кто-то не выучил урок. Как его пальцы обхватывают указку — длинные, тонкие, с аккуратными ногтями. К ноябрю Илья уже признался себе, что это не просто восхищение. К декабрю он перестал врать себе. К январю он начал фантазировать. А к маю эти фантазии достигли такого накала, что он не мог спокойно сидеть на уроке — приходилось прятаться в аниме, чтобы не думать о том, что учитель стоит в двух метрах от него. И вот теперь он должен остаться с ним наедине. Господи. Звонок прозвенел как гимн свободе — для всех, кроме Ильи. Класс опустел мгновенно, рассыпавшись криками, топотом и планами на вечер. Кто-то хлопнул Илью по плечу — «Ну ты и попал, лошара». Через минуту в кабинете остались только двое. И тишина. Густая, вязкая тишина, в которой было слышно только, как за окном щебечут птицы, и как скрипят половицы под шагами Александра. Учитель не спеша подошел к двери. Закрыл ее. Щелкнул замком — этот звук показался Илье оглушительным, как выстрел. — Илья, — произнес Александр, не оборачиваясь. Его голос звучал иначе, чем на уроке. Мягче. Глубже. В нем исчез металл и появилось что-то... другое. — Подойди к столу. Илья поднялся на ватных ногах. Рюкзак остался сиротливо лежать у парты. Он шел через пустой класс, и каждый шаг отдавался в висках. Учительский стол был завален тетрадями, контурными картами и раскрытым учебником. На самом видном месте лежал его телефон, экран которого все еще показывал застывший кадр из Ван Писа. Александр обошел стол и теперь стоял напротив Ильи — близко, слишком близко для учителя и ученика. От него пахло чем-то древесным и свежим, каким-то дорогим мужским парфюмом, и этот запах ударил Илье в голову похлеще дешевого энергетика. — Рассказывай, — негромко сказал Александр, беря телефон Ильи в руки. Экран зажегся, показывая заставку — Луффи в окружении команды. – Интересный выбор. Что, на мой взгляд, довольно любопытно для человека, которому через две недели сдавать ЕГЭ по истории. — Я... я готовлюсь, — выдавил Илья, не поднимая глаз. Он смотрел на свои кроссовки — старые, с нарисованным маркером логотипом Наруто. — Просто... просто там была филлерная серия, и я хотел... — Филлерная, — повторил Александр, растягивая слово. — То есть, с точки зрения Ильи Яцкевича, ученика одиннадцатого класса, филлерная серия аниме важнее, чем внешняя политика Александра Второго? Илья молчал. В горле пересохло. — Посмотри на меня, — сказал Александр. Илья поднял голову. Их взгляды встретились — карие, полные страха и обожания, и голубые, холодные, но с чем-то горячим на дне. Александр смотрел на него в упор, не мигая. — Ты краснеешь, — заметил он. — Постоянно. Каждый раз, когда я вызываю тебя к доске. Каждый раз, когда прохожу мимо твоей парты. И сейчас тоже. Интересно, почему? — Я... жарко, — прошептал Илья, чувствуя, как предательский румянец снова заливает лицо. — Просто май... — Май, — кивнул Александр, делая шаг вперед. Теперь их разделяло меньше метра. — Май, конечно. Но май был и в сентябре? И в октябре? И в декабре? Илья отступил на шаг. Потом еще на шаг. Его спина уперлась в край учительского стола. — Александр... я... — Что ты? — Саша тоже остановился, но только для того, чтобы положить телефон обратно на стол, рядом с бедром Ильи. — Может быть, ты хочешь мне что-то рассказать? Что-то, что заставляет тебя смотреть мультики на моих уроках вместо того, чтобы слушать меня? Что-то, о чем ты думаешь, когда я стою у доски? В горле Ильи пересохло окончательно. Он знал, что краснеет еще сильнее. Это было заметно даже по тому, как горели кончики ушей. Александр это видел. Конечно, видел. — Ничего, — прошептал Илья. — Я ничего... — Врешь, — мягко сказал Александр и сделал последний шаг. Теперь он стоял вплотную. Илья чувствовал жар его тела сквозь рубашку, запах парфюма, видел крошечную родинку над левой бровью, которую раньше замечал только издалека. Александр был выше его на полторы головы, и Илье пришлось запрокинуть лицо, чтобы не уткнуться носом в его галстук. — Ты знаешь, что я замечаю все, что происходит в моем классе? — произнес Александр, и его голос упал до шепота. — Я вижу, кто списывает, кто пишет записки, кто сидит в телефоне. И я вижу, кто на меня смотрит. Особенно те, кто смотрят слишком долго. Он поднял руку. Медленно коснулся пальцами щеки Ильи — просто провел костяшками по пылающей коже, от скулы до подбородка. Прикосновение было легким, почти невесомым, но Илью прошибло электрическим разрядом от макушки до пят. — Александр Анатольевич, — выдохнул он, и это прозвучало совсем не как протест. Скорее как мольба. — Знаешь, что я думаю, Ильюш? — Александр убрал руку и сделал шаг назад. Илья едва не застонал от разочарования. — Я думаю, что ты должен как-то компенсировать свое вызывающее поведение на уроке. Все эти месяцы ты срывал занятия. Отвлекал одноклассников. Демонстрировал вопиющее неуважение к предмету. И к учителю. Он обошел стол и сел в свое кресло — то самое, с высокой спинкой, обитое черным дерматином, в котором он сидел каждый день, проверяя тетради. Откинулся. Положил ногу на ногу. И посмотрел на Илью с выражением спокойного, абсолютного превосходства. — Я думаю, тебе стоит загладить вину, — закончил он. В классе повисла пауза. Илья стоял, прижавшись спиной к столу, и не мог поверить в то, что слышит. Его сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, а в голове билась одна мысль: «Этого не может быть. Это сон. Это какой-то дурацкий сон, и я сейчас проснусь». Но он не просыпался. — Что... что вы имеете в виду? — спросил он, и его голос предательски сорвался на последнем слове. — А ты как думаешь? — Александр чуть склонил голову набок, и на его губах появилась та самая полуулыбка — опасная, многообещающая. — Ты умный мальчик, Илья. Несмотря на свою любовь к мультикам, ты довольно сообразителен, когда хочешь. Так подумай. Что бы ты мог сделать для своего учителя истории, чтобы он забыл о твоих прегрешениях? Илья судорожно сглотнул. Он понимал. Конечно, он понимал. Но поверить в это было невозможно. Александр Анатольевич, учитель истории, гроза одиннадцатых классов, объект его влажных фантазий на протяжении восьми месяцев, сидел перед ним и — что? Предлагал? Требовал? Играл? — Я мог бы... написать реферат? — ляпнул Илья, и это было настолько глупо, что он чуть не застонал от стыда. Александр рассмеялся. Это был негромкий, горловой смех, от которого у Ильи по спине побежали мурашки. — Реферат, — повторил он. — О чем? О влиянии мультиков или что там у тебя, аниме? На успеваемость старшеклассников? Нет, Илья, рефератом ты не отделаешься. Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, и Илья завороженно проследил за этим движением. Еще одна пуговица. Галстук был чуть ослаблен, и теперь Александр выглядел не как строгий учитель, а как... как кто-то совсем другой. — Иди сюда, — сказал он и похлопал ладонью по своему бедру. — Ближе. Не бойся. Илья сделал шаг. Еще шаг. Ноги не слушались, они будто шли сами по себе, подчиняясь этому низкому, обволакивающему голосу. Он остановился в полуметре от кресла, не зная, куда деть руки, в итоге просто вцепился пальцами в края своего худи. — Ближе, — повторил Александр с нажимом. — Я не кусаюсь. По крайней мере, не сейчас. Илья подошел вплотную. Теперь он стоял прямо перед сидящим учителем, и их лица были на одном уровне. Это было странно — видеть Александра Анатольевича не сверху вниз, как обычно у доски, а вот так, глаза в глаза. Его ресницы были длинными и темными, и Илья вдруг понял, что никогда не замечал этого раньше. — Ты можешь сделать для меня кое-что, — произнес Александр. Его голос стал еще тише, интимнее. — То, о чем ты наверняка думал. То, что тебе, возможно, даже хотелось сделать. Он взял руку Ильи — тот дернулся, но не отстранился — и положил ее на свое бедро. Медленно. Показательно. Ткань брюк была гладкой и теплой от тела. — Что вы... — начал Илья, но Александр перебил его — Тсс. Не надо играть в невинность, Илья. Ты не невинен. Твои мысли написаны у тебя на лице каждый раз, когда я прохожу мимо. Ты думаешь, я не замечаю, как ты смотришь на мои руки? На мой рот? Ты думаешь, я не вижу, как ты облизываешь губы, когда я поправляю галстук? Илья зажмурился. Он заметил. Все заметил. Каждый взгляд, каждый вздох, каждый румянец. Восемь месяцев тайного обожания — и все это время Александр просто... знал? — Открой глаза, — скомандовал Александр. — Посмотри на меня. Илья открыл. В голубых глазах напротив плясали чертики. — Сейчас ты медленно, — Александр сделал паузу и провел большим пальцем по тыльной стороне ладони Ильи, все еще лежащей на его бедре, — опустишься передо мной на колени. И мы обсудим, как именно ты будешь заглаживать свою вину. Договорились? Илья замер. Внутри него боролись два человека: один — застенчивый мальчик, который краснел даже когда его вызывали к доске, и второй — кто-то темный, жадный, кто мечтал об этом с октября, кто просыпался среди ночи в липких простынях после снов об этом мужчине. — Я... я не знаю... — прошептал он. — Александр, это... это неправильно... И он сам не верил в то, что говорит. Это была ложь, чистая ложь, и оба это знали. Но Илье вдруг захотелось увидеть реакцию учителя. Захотелось подразнить. Посмотреть, что будет, если он немного поломается. Если заставит Александра уговаривать. — Неправильно? — бровь Александра дрогнула. — В каком смысле? — Мы... вы учитель, я ученик... — залепетал Илья, опуская глаза и изображая неуверенность. Его сердце колотилось как бешеное, но он продолжал игру. — Если кто-то узнает... у вас будут неприятности... меня могут исключить... — Дверь заперта, — спокойно ответил Александр. — Уроки закончились. Здание почти пустое. Никто не узнает, если мы сами не расскажем. А ты ведь не расскажешь, правда, Ильюш? — Но... — Илья закусил губу и поднял на него глаза — карие, блестящие, с той самой смесью страха и желания, которую он не мог контролировать. — Это... это так стыдно... я никогда... я не умею... Вот оно. Карта «невинного мальчика, который ничего не умеет». Илья сам не знал, откуда в нем взялась эта смелость, но реакция Александра стоила всего. Учитель подался вперед. Его глаза потемнели, и в них мелькнуло что-то острое, голодное. Он взял Илью за подбородок — не грубо, но властно, — заставил посмотреть прямо на себя. — Не умеешь? — переспросил он, и его голос упал до шепота. — Тогда я научу. Это ведь тоже история, в некотором роде. Просто практическое занятие. А ты ведь хочешь получить высший балл за практику, правда? Илья судорожно выдохнул. Эта фраза — про «практическое занятие» — почему-то добила его окончательно. Он перестал сопротивляться. Он начал медленно опускаться. Сначала одно колено коснулось пола. Линолеум был прохладным. Потом второе. Его руки скользнули по бедрам учителя, ощущая тепло, исходящее от тела сквозь ткань брюк. Он стоял на коленях между раздвинутых ног Александра Анатольевича, это было самое эротичное, самое неправильное и самое правильное, что случалось с ним за всю жизнь. — Вот так, — выдохнул Александр, откидываясь в кресле. Его пальцы зарылись в русые волосы Ильи, перебирая пряди, чуть массируя кожу головы. — Умница. Хороший мальчик. От последних слов у Ильи внутри все перевернулось. Он издал какой-то тихий, сдавленный звук, который сам от себя не ожидал. — Сними с меня ремень, — сказал Александр. Это был приказ, но произнесенный мягко, почти ласково. Илья поднял дрожащие руки. Ремень был черный, кожаный, с простой металлической пряжкой. Он потянул за нее, но руки не слушались, пальцы скользили, и пряжка не поддавалась. — Не спеши, — голос Александра звучал сверху, успокаивающий и возбуждающий одновременно. — У нас полно времени. Никто не придет. Просто дыши и делай. Илья глубоко вздохнул и попробовал снова. Пряжка наконец щелкнула, и ремень ослаб. Он потянул его из шлевок брюк — медленно, с наслаждением слушая шуршание кожи о ткань. Когда ремень полностью вышел, Александр забрал его и отложил на стол, рядом с телефоном. — Теперь пуговицу, — скомандовал он. Пуговица на брюках была тугой, но Илья справился. Молния поехала вниз с тихим металлическим звуком, и под тканью обнаружилась черная ткань боксеров. Илья на мгновение замер, глядя на это, и его рот наполнился слюной — совершенно непроизвольно, как рефлекс. — Передумал? – тихо спросил Александр. Это был шанс. Шанс отступить, сказать «да», встать и уйти. Илья знал, что Александр отпустил бы его — несмотря на всю свою властность, он не производил впечатления человека, который берет силой. И именно поэтому Илья остался. — Нет, — голос прозвучал тверже, чем он ожидал. — Я не передумал. Я просто... смотрю. Александр издал тихий смешок, который перешел в глубокий вдох, когда Илья наклонился и коснулся губами полоски открытой кожи над поясом боксеров. Просто поцелуй — легкий, почти целомудренный. Но Александр дернулся так, будто его ударило током. — Маленький искуситель, — пробормотал он. — А говорил, что не умеешь. — Я учусь, — прошептал Илья в его живот, и от его дыхания по телу Александра побежали мурашки. Он приспустил боксеры. И замер снова — на этот раз от вида, который открылся перед ним. Александр был возбужден, очень возбужден, это было очевидно. — Не просто смотри, — голос Александра стал хриплым, и эта хрипота была лучшей наградой. — Действуй. Илья обхватил его пальцами — сначала неуверенно, потом смелее. Кожа была горячей, гладкой и твердой одновременно. Он провел рукой вверх-вниз, пробуя, изучая реакцию, и услышал, как Александр с шумом втянул воздух сквозь зубы. — Вот так... — пробормотал учитель, и его пальцы в волосах Ильи сжались чуть сильнее. — Продолжай. Илья наклонился. Его губы коснулись головки — сначала просто прижались, потом приоткрылись, впуская. Вкус был солоноватым, чужеродным, но не неприятным. Он взял глубже, как мог, стараясь не задеть зубами — он правда не умел, но инстинкт и жадное желание сделать хорошо вели его. — Черт... — выдохнул Александр над ним. Его бедра дернулись навстречу, непроизвольно, и от этого Илья поперхнулся на секунду, но не отстранился. Он втянул воздух носом и продолжил. Комната наполнилась звуками. Влажные, скользкие звуки. Тяжелое дыхание Александра, прерываемое короткими полустонами. Тихие, захлебывающиеся звуки самого Ильи, который старался изо всех сил. — Смотри на меня, — вдруг сказал Александр Илья поднял глаза, не прекращая движения. Их взгляды встретились — и это было самое развратное, самое интимное, что он когда-либо испытывал. Смотреть снизу вверх, с приоткрытым ртом, скользящим по чужой плоти, прямо в потемневшие, штормовые глаза учителя истории. Это было слишком. Это было всё. — Ты великолепен, — выдохнул Александр, и голос сорвался на последнем слоге. — Такой красивый... такой послушный... хороший мальчик... Илья застонал от этих слов — звук получился приглушенным, вибрирующим, и Александр отреагировал на это мгновенно. Его пальцы в волосах Ильи сжались почти до боли, бедра дернулись вверх, и он издал низкий, утробный стон, который заполнил весь кабинет. — Я сейчас... — предупредил он, но Илья не отстранился. Не хотел. Не мог. Судорога прошла по телу Александра. Его спина выгнулась в кресле, голова запрокинулась назад, открывая длинную, сильную шею, и с губ сорвался гортанный, сдавленный вскрик. А Илья почувствовал теплую, солоноватую влагу во рту и замер, не зная, что делать дальше. — Проглоти, — хрипло сказал Александр, все еще дрожа от оргазма. Илья сглотнул. Послушно. Полностью. В кабинете повисла тишина — другая, чем прежде. Наполненная. Интимная. Они оба тяжело дышали. Александр протянул руку и вытер влажный уголок губ Ильи большим пальцем — нежно, почти любовно. — Я же говорил, — прошептал он, всё ещё тяжело дыша, — что ты талантливый ученик. Илья не ответил. Он не мог. Губы горели, челюсть ныла тупой, приятной болью, а во рту всё ещё стоял терпкий, солоноватый вкус. Он так и остался стоять на коленях, прижимаясь щекой к бедру Александра, чувствуя, как под тканью брюк медленно затихает дрожь. Солнце ушло из этого угла класса, переползло на стену, золотя теперь только плакат с Александром II, который смотрел на них с портрета с выражением кристального безразличия. Пахло мелом. Потом. Сексом. Все три запаха смешались в один — странный, душный, пьянящий, — и Илья вдруг подумал, что этот запах теперь навсегда останется в кабинете истории, въестся в шторы и в старые учебники, и никто никогда не узнает, откуда он взялся. Никто, кроме них двоих. — Вставай, — Голос Александра был мягким, но всё ещё с той учительской интонацией, от которой хотелось подчиняться. — Колени отобьёшь. Илья попытался подняться, но ноги не слушались. Александр заметил это и помог — протянул руку, крепкую, с длинными пальцами, — и рывком поднял парня с пола. Илья покачнулся, потерял равновесие и почти что упал на него, врезавшись грудью в грудь, и они оба замерли — так близко, что дыхание смешалось. — Осторожнее, — Александр придержал его за талию, и его ладони легли на поясницу Ильи, горячие даже сквозь ткань худи. — Голова кружится? — Немного, — признался Илья. Он не убрал руки. Наоборот — сжал чуть крепче, притягивая парня ближе. Илья почувствовал, как пальцы мужчины медленно, почти рассеянно поглаживают его спину — круговыми движениями, словно он успокаивал нервного котёнка. Это было неожиданно приятно. Щекотно. Тепло. — Я... я правда хорошо справился? — спросил Илья тихо, и тут же устыдился своего вопроса. Он прозвучал слишком по-детски, слишком неуверенно. Александр усмехнулся — не зло, скорее умилённо. — Ты сейчас серьёзно? — он чуть отстранился, чтобы заглянуть в глаза парня, и его голубые глаза блестели в полумраке класса. — Илья, я едва не потерял сознание. Если бы ты справился «ещё лучше», мне пришлось бы вызывать скорую. Илья хихикнул. Смех получился нервным, сдавленным, но от этого не менее искренним. — Серьёзно? — Абсолютно, — Александр наклонился и поцеловал его в лоб. Сухо. Легко. Почти по-отечески. — Ты умница. Я очень рад, что ты остался. Вот тут Илья и понял, что его собственное возбуждение никуда не делось. Наоборот — пока он стоял на коленях, поглощённый служением, оно притаилось где-то на периферии, ждало своего часа. А теперь, когда Александр так нежно его целовал и поглаживал спину, оно вернулось — горячее, требовательное, пульсирующее. Джинсы стали тесными до боли. Александр заметил. Конечно, заметил — он замечал всё. — О, — сказал он тихо, и в этом коротком слоге было больше интимности, чем в самом грязном шёпоте. — Кажется, я был не очень вежливым хозяином. Его рука медленно сползла с поясницы Ильи вниз, на ягодицы, и остановилась там, не сжимая, просто обозначая присутствие. — Хочешь, чтобы я помог? — спросил он. Илья зажмурился. Ему вдруг стало безумно стыдно. Не за то, что он сделал, — за это стыдно не было, — а за то, что он хотел большего. Что его тело требовало продолжения. Что он стоял сейчас перед своим учителем с каменным стояком и дрожащими коленями и не мог вымолвить ни слова. — Я... я не знаю, — прошептал он. — Мне неловко. — Неловко? — Александр чуть склонил голову. — Ты только что сидел на коленях с моим членом во рту, а теперь тебе неловко попросить о взаимности? — Я не это имел в виду... — А что? Илья вздохнул. — Я не хочу, чтобы вы чувствовали себя обязанным. Александр рассмеялся. По-настоящему. Смех был тёплым, бархатным, идущим откуда-то из груди. — Илья, — отсмеявшись, сказал он, — ты странный. Очень странный мальчик. Ты переживаешь о моих чувствах сейчас? Серьёзно? — Я всегда о них переживаю, — тихо ответил Илья. — С первого урока. Улыбка Александра медленно погасла. Он долго смотрел на парня, изучая его лицо — раскрасневшиеся щёки, припухшие губы, влажные после слёз глаза, — и что-то в его взгляде изменилось. Ушла ирония. Ушла учительская снисходительность. Осталось что-то другое. Более глубокое. Более опасное. — Садись на стол, — сказал он тихо. — Что? — Садись. На край. Илья подчинился. Подошёл к учительскому столу, присел на край — тот самый, где ещё несколько минут назад сидел Александр, — и вцепился пальцами в дубовую столешницу. Ноги болтались, не доставая до пола. Он чувствовал себя маленьким. Уязвимым. И отчего-то это было приятно. Александр встал напротив. Теперь их позиции поменялись. Теперь он был выше. Он смотрел на Илью сверху вниз, и в его взгляде читалось что-то собственническое, голодное, но при этом странно заботливое. — Ты весь урок смотрел мультики, — сказал он, расстёгивая пуговицу на джинсах парня. Медленно. Не торопясь. — Ты дерзил. Ты пытался мной манипулировать. А теперь говоришь, что переживаешь о моих чувствах. — Я правда переживаю, — выдохнул Илья. — Знаю. В этом ты весь. Молния джинсов поползла вниз. Александр потянул ткань, и Илья приподнялся, помогая ему стянуть джинсы до середины бёдер. Бельё последовало за ними — простое, хлопковое, с какой-то нелепой надписью, которую Илья сейчас ненавидел всей душой. Александр не обратил на надпись внимания. Он смотрел на самого Илью — на его возбуждение, такое явное, такое трогательное, прижатое к животу. Илья зажмурился. Стыд и желание смешались в один коктейль, горячий и пьянящий. — Не закрывай глаза, — скомандовал Александр. — Смотри на меня. Илья открыл глаза. Александр стоял прямо перед ним — так близко, что их колени соприкасались. Растрёпанный, раскрасневшийся, но всё ещё до неприличия элегантный. Ворот рубашки расстёгнут на две пуговицы, открывая острые ключицы с блестящей от испарины кожей. Галстук съехал набок. Чёрные волосы, ещё недавно безупречно зачёсанные назад, теперь падали на лоб влажными прядями. Но голубые глаза смотрели ясно, остро, цепко — и в них не было ни капли сомнения. Только власть. Только голод. Только полное, абсолютное знание того, кто здесь главный. — Ты даже не представляешь, как ты выглядишь сейчас, — сказал он тихо, и голос его звучал ниже обычного, с той самой хрипотцой, от которой у Ильи подкашивались ноги. — Сидишь на моём столе. Раскрасневшийся. С припухшими губами. Джинсы спущены. И смотришь на меня так, будто я должен что-то с этим сделать. — А ты должен? — шёпот Ильи был почти беззвучным. — Должен, — Александр шагнул ещё ближе, раздвигая колени парня своими бёдрами, вклиниваясь между них, заставляя принять его — всего, целиком. — И хочу. Это редкое совпадение. Исторический момент, Илья Яцкевич. Записывай. Одна его рука легла на стол рядом с бедром Ильи, другая — на его плечо, придавливая, фиксируя на месте. — Положи руки на стол, — скомандовал он. — Ладонями вниз. По обе стороны от бёдер. И не убирай их, пока я не разрешу. Ты понял? — Да, — выдохнул Илья. — «Да» — что? — Да... Я понял… Александр Анатольевич. — Хороший мальчик. Умница. Илья подчинился. Ладони легли на дубовую столешницу, пальцы растопырились, цепляясь за край. Он сидел на столе, полностью открытый, уязвимый, распятый перед учителем, и от этой позы кровь быстрее побежала по венам. Джинсы и бельё, спущенные до середины бёдер, врезались в кожу, напоминая о собственной наготе. Александр смотрел на него сверху. Молча. Долго. Изучал, как редкий экспонат в музее. Он наклонился ближе, и теперь их лица были в нескольких сантиметрах. — Я замечал всё, — прошептал Александр. — Каждый день. Каждый урок. И ждал. Ждал, когда ты решишься. Но ты не решался. Пришлось брать инициативу в свои руки. — И ты взял, — выдохнул Илья. Он усмехнулся и провёл ладонью по щеке Ильи — медленно, собственнически, спускаясь к подбородку, заставляя поднять голову и смотреть прямо в глаза. — А теперь давай займёмся тобой. Его правая рука скользнула вниз, по животу Ильи, по дорожке светлых волос, к паху. Пальцы — длинные, горячие, чуть шершавые от мела — сомкнулись вокруг возбуждённой плоти, и Илья застонал, откидывая голову назад. Но Александр тут же поймал его за подбородок и вернул взгляд. — Нет. Смотреть на меня. Всегда на меня. Когда я прикасаюсь к тебе — ты смотришь мне в глаза. Это правило. Ты его запомнишь. Или я перестану. — Не переставай, — выдохнул Илья. — Пожалуйста. Я буду смотреть. — Обещаешь? — Обещаю. Он начал двигать рукой — медленно, с нажимом, от основания до самой головки. Пальцы собирали выступившую влагу и распределяли её по коже, делая скольжение гладким, почти беззвучным. Илья смотрел ему в глаза, как было велено, и это было самым трудным — держать зрительный контакт, пока чужая рука сводит его с ума. Голубые глаза Александра горели торжеством. Он наслаждался властью. Он пил эту власть, как дорогое вино — медленно, смакуя. — Ты такой мокрый уже, — в голосе звучало искреннее, почти научное любопытство. — Это лестно. Очень лестно. Твоё тело честнее, чем твой рот. Ты можешь сколько угодно говорить, что тебе неловко, но вот это, — он провёл большим пальцем по головке, и Илья застонал, — это говорит правду. — Саш... пожалуйста... быстрее... — Нет. Не быстрее. Ты не командуешь здесь, Ильюш. Запомни это. Здесь командую я. Ты можешь просить. Можешь умолять. Но решение принимаю я. Понял? — Да... понял... — Умница. Рука продолжала двигаться — размеренно, ритмично, с какой-то гипнотической монотонностью. Пальцы то сжимались крепче, то почти отпускали, и Илья балансировал на грани, не в силах предугадать следующее движение. Александр играл с ним, как с музыкальным инструментом, настраивал его, извлекал из него звуки — стоны, всхлипы, сдавленные просьбы. — Какой ты отзывчивый, — прошептал он, наклоняясь ближе, почти касаясь губами губ Ильи. — Каждое прикосновение — и ты дрожишь. Я мог бы так часами. Просто наблюдать. Изучать. Доводить до грани и возвращать. Ты бы позволил мне? — Да... что угодно... — «Что угодно» — опасное слово, Ильюш. Не бросайся им. Он убрал руку. Резко. Без предупреждения. Илья застонал от разочарования — такого острого, что на глазах выступили слёзы. Его тело выгнулось, ища исчезнувшее прикосновение, но Александр уже отступил на полшага назад, разрывая контакт. — За что? — прошептал Илья обиженно. — Я же... я же хорошо себя вёл... я смотрел в глаза, я всё делал... — Я знаю. Но я хочу кое-что другое. Кое-что новое. Ты доверяешь мне? — Да. — Оближи. Он поднёс правую руку к лицу Ильи — ту самую, которой только что прикасался к нему. Пальцы блестели от его смазки. Александр смотрел на парня в упор, и в его глазах читался вызов. — Открой рот. Илья подчинился. Медленно, словно во сне, он приоткрыл губы, и Александр ввёл два пальца внутрь — сразу, без предупреждения, глубоко. Указательный и средний. Илья почувствовал на языке собственный вкус — солоноватый, терпкий, — и застонал от непристойности происходящего. — Соси, — скомандовал Александр. — Хорошенько. Мне нужно, чтобы они были мокрыми. Очень мокрыми. Старайся. Илья старался. Он обхватил пальцы губами, провёл языком по костяшкам, по ногтям, по коже между ними. Он смачивал их слюной, как драгоценность, и Александр смотрел на это не отрываясь. Его дыхание стало глубже, чаще, а зрачки расширились, почти полностью вытеснив голубизну. — Вот так, — прошептал он. — Хороший мальчик. Очень хороший мальчик. Ты даже не представляешь, как это выглядит. Он медленно вынул пальцы — мокрые, блестящие, — и провёл ими по нижней губе Ильи, оставляя влажную дорожку. — Ты когда-нибудь делал это с собой? Пальцами? Внутри? Илья замер. Щёки вспыхнули, но не отвёл взгляд — помнил о правиле. — Я... да. Делал. Иногда. — Хорошо. Значит, ты знаешь, о чём я. Но я сделаю это лучше. По-своему.  Александр вернулся вплотную. Его левая рука легла на плечо Ильи, придавливая к столу, фиксируя на месте, а правая скользнула вниз — мимо возбуждённой плоти, ниже, туда, где тело было сжато и напряжено. Первое прикосновение было лёгким — просто скользнул влажной подушечкой по кругу мышц. Илья затаил дыхание. — Дыши, — скомандовал Александр. — Не задерживай дыхание. Иначе будет больно. А я не хочу делать тебе больно. Я хочу, чтобы тебе было хорошо.  Илья выдохнул. И в этот момент Александр толкнулся внутрь. Медленно. Аккуратно. Только кончик указательного пальца. Илья ахнул, и его пальцы, лежащие на столе, сжались в кулаки. Но взгляд он не отвёл — смотрел в глаза Александра, как ему было велено. — Хорошо, — выдохнул учитель. — Очень хорошо. Принимаешь меня так послушно.  Палец вошёл глубже — на всю длину, до костяшки, — и замер. Александр давал ему привыкнуть. Его левая рука поглаживала плечо Ильи круговыми движениями, успокаивая, расслабляя. — Всё хорошо? — спросил он через несколько секунд. — Нормально... странно... но хорошо... — Хочешь ещё? Илья сглотнул. — Да. Пожалуйста, Александр Анатольевич. — Боже, — в его голосе послышалась дрожь. — Когда ты меня так называешь... в такой момент... это... Он осёкся. Сглотнул. Взял себя в руки. Палец начал двигаться — медленно, осторожно, сгибаясь внутри, исследуя. Илья застонал — на этот раз громче, глубже, гортаннее. Он чувствовал, как внутри него что-то разгорается — горячее, острое, совершенно новое. Александр нашёл ту самую точку, надавил — и Илья вскрикнул, вцепляясь пальцами в столешницу так, что побелели костяшки. Второй палец вошёл рядом с первым — осторожно, но настойчиво. Александр следил за лицом Ильи, ловя каждый оттенок эмоций, и его губы дрогнули в удовлетворённой улыбке. Он разводил пальцы, растягивал, подготавливал, и каждое его движение отдавалось в теле Ильи эхом. — Посмотри на себя, — прошептал Александр. — Ты сидишь весь такой на моём столе. Со спущенными джинсами. Моими пальцами внутри. И просишь ещё. — Ты даже не представляешь, что я с тобой сделаю, когда мы останемся наедине не в школьном классе, а в нормальной постели. Но пока — пусть Александр Второй посмотрит. Ему полезно. Он тоже когда-то был молод. Илья засмеялся сквозь стон — смешно и сладко одновременно. Он поднял взгляд на портрет императора, висящий за спиной Александра, — чёрно-белый, строгий, с бакенбардами и тяжёлым взглядом. Александр Второй смотрел на них с выражением кристального безразличия. Илья смотрел на него, пока пальцы его тёзки трахали его, и это было так неправильно, так абсурдно, так горячо, что он чувствовал, как приближается к краю. Левая рука Александра тем временем снова обхватила его плоть — мокрую, пульсирующую, готовую. Он начал двигать ей в такт пальцам — внутрь и наружу, вверх и вниз, — и этот двойной ритм сводил Илью с ума. — Саш... Александр... я сейчас... я не могу больше... пожалуйста...  Илья встретился с голубыми глазами, которые горели торжеством и нежностью, и кончил с криком — громким, сдавленным, сорванным. Его тело содрогнулось, спина выгнулась дугой, пальцы вцепились в столешницу, и горячая влага потекла по руке Александра, по костяшкам, на стол, на джинсы. Саша не отпускал его до последней судороги, до последнего вздоха, и всё это время держал зрительный контакт — не позволял закрыть глаза, не позволял спрятаться, не позволял уйти. Илья обмяк. Его тело стало ватным, ноги дрожали, а в глазах всё ещё плавали белые пятна. Александр медленно, осторожно вынул пальцы, и парень тихо застонал от потери наполненности. Мужчина вытер руку о собственные брюки — совершенно будничным жестом, — и обхватил Илью за плечи, удерживая от падения. — Ты как? — спросил он, и в его голосе больше не было ни строгости, ни иронии. Только забота. Только нежность. Только собственническая гордость. — Я... — Илья облизал пересохшие губы. — Я не знаю. А ты? Александр усмехнулся. — Я? Я в полном порядке. Даже более чем. У меня только что был лучший урок за всю мою карьеру. Я должен выдать тебе грамоту. Илья слабо улыбнулся. — «За успехи в истории»? — «За успехи в анатомии». История была лишь предлогом. Он помог Илье сползти со стола. Ноги у парня подкашивались, и Александр придержал его за талию, пока тот натягивал джинсы. Худи нашлось на полу, у батареи — всё в тополином пуху. — Завтра? — спросил Илья, застёгивая молнию непослушными пальцами. — Завтра, — подтвердил Александр. — Только без мультиков на уроке. Если я увижу телефон — наказание будет строже. Намного строже. — Может, я этого и добиваюсь. — Я знаю, — Александр наклонился и поцеловал его в лоб — сухо, твёрдо, словно ставил печать. — Именно поэтому ты будешь сидеть на первой парте. Где я смогу за тобой следить. Ты понял? — Да, Александр Анатольевич. — Умница. Иди. Не опаздывай. Рюкзак так и валялся у последней парты, весь в пыли. Он поднял его, закинул на плечо и направился к двери. — Илья, — окликнул его Александр. Парень обернулся. Учитель стоял у стола, одёргивая рубашку. На его брюках всё ещё темнело влажное пятно. Он был растрёпан, раскрасневшийся, без галстука, но всё равно до неприличия элегантный. Его голубые глаза смотрели на Илью с выражением полного, абсолютного обладания. — Завтра в четырнадцать ноль-ноль, — сказал он. — У меня окно. Никого не будет. Придёшь. Это был не вопрос. — Приду, — ответил Илья. — Хороший мальчик. Илья вышел в пустой коридор. Закатное солнце красило стены в розовый. Тополиный пух кружился в воздухе, оседал на подоконники, на лестничные перила, на пыльный линолеум. Он шёл к выходу, и внутри него пульсировало что-то новое. Что-то сладкое.