Пусто

Последнюю неделю Илья ощущал себя ебаным идиотом, несмотря на то, что отношения Шейна и актрисульки длились намного дольше. Он прочуствовал весь спектр начавшегося еще в декабре 2008 пиздеца только сейчас. Как только не передразнивал его интервью кривляясь в телек, не оскорблял перед сокомандниками и лично не втаптывал в грязь все предыдущие года, Илья все равно не мог злиться. В его зудящей от мыслей голове присутствовал всего один вопрос. Почему? В этот раз они играли вместе, в одной команде, Холландер по голосованию стал капитаном, в чем, конечно, никто не сомневался. Чтобы было с Розановым случись эта ситуация в начале их карьер? Его семнадцатилетняя версия еще на подходе ко льду заплевалась ядом в сторону капитана, а после взяла главенство в игре, не обращая внимания на очевидные для всех правила. Но сейчас он лишь занимался самокопанием на тему абсолютного равнодушия в сторону данного факта. Он не писал Шейну больше двух месяцев. За последние несколько лет он впервые был уверен, напиши он Холландеру, тот не ответил. И тогда звание главного идиота лиги можно без голосований отдать ему, хоть на негласную должность он и претендовал уже пару лет. Почуствовать себя с другой стороны, быть проигнорированным, даже не пытаясь связаться. Мерзкий укол тыкал в одно место напоминанием. Клифф стебал его пару дней, называя сучкой Холландера, но это последнее о чем он думал. Притащит ли он свою подружку-кинозвезду на матч? Вокруг бара прошла волна вздохов и охов, как обычно бывает, особенно у мелюзги, при виде "большой игровой шишки". Розанову хватило одного взгляда вбок и весь жужжащий бред из его головы не исчез, но притих, став раза в полтора потише. Несовместимы. Англиские слова в эти дни ему нравились все больше и больше. Все же завести словарик может и стоило. Станет таким же скучным как Холландер, вычитывая по фразе в день. Едва ли Шейн остановился бы на одной, слишком неэффективно. Такой красивый в закатных лучах, горящие на коже веснушки от солнечной Флориды стали еще ярче. Мягкая улыбка и все еще омрачающее "Поговорить". Чувствовал он тоже, что и сам Илья? Осталась лишь игра на льду, все остальное кажется стало по настоящему. Сдвиг в их прошлую встречу не прошел беследно, его совершенно размазало, не обращать внимание было выше его сил. Но и Шейн метался заметив перемену ветра. Может он захотел завершить их встречи. Бросить все и никогда не видеться помимо общих матчей. Забыть эти отношения, уйти к Роуз и остаться на правильном месте. Не увязать сильнее, пока еще возможно. Их мимолетные встречи и отношениями назвать с натяжкой можно, не то что, чем то большим. Он и сам порывался все бросить, нахамить и сильнее обидеть, так ощутимо укулоть, чтобы расплылось синяком на ребрах, впечатало как клеймо и не отпускало. Не отпускать ему хотелось до боли. Илья все думал, переливал из пустого в порожнее, крепче сжимая кулаки и впивась ногтями в кожу. Могло ли у них получиться? О чем Холландер хотел поговорить? Чувствовали они одно и тоже? Или это только его тараканы так запаслись адреналином в опасных свиданиях темных отелей, что теперь хотелось получить больше, прежде чем раскрыть карты и понять, на самом деле все это пусто. Пусто как в его сердце и голове, от мыслей, воспоминаний и ярких картин одиноких номеров. Телефон оповестил о новом сообщении. Он сразу открыл дверь и не успев прикусить язык, когда увидел нервного Холландера, сморозил очередную чушь. Лишь бы не сказать правду, что спектакль в любовников давно кончился и между ними правда изменился градус чувств. Сев на тумбочку, Розанов наблюдал за метаниями Шейна, такими же как его всего несколько минут назад. Холландер морщился и мямлил, пытаясь умножить на ноль не приходил к ответу. — Это ведь не только я, правда? — пугающее ощущение пробило внутри, холодный пот заструился по спине. Они оба это чувствуют. Илья не мог продолжать молчать, но что ему мешало? Семья? Брат, готовый продать его, отец потерянный сам для себя уже так давно, что никто и не вспомнит? Кто? Еще в детстве, запутавшись в ногах понял, он враг сам себе. Не думать, отпустить и ты поедешь. Поедешь, разок другой упадешь. Набивать шишки не страшно, страшно вовсе не ездить боясь ссадин. Отбиваться дальше смысла не имело, каждый из них, по затянутому в тугой канат молчанию, уже давно все понял. Но признаться, сказать, да я влюбнен и не делать вид, что все это просто на время, это нихуя не просто. Предать все и никогда не возвращать. Только к кому? Кто не прощает его ошибки, плевать готов на чувства окружающих людей, с кем давно утерял связь и оставил после единственные хорошие воспоминания о детстве. Никогда не увидеть ее могилы, выдержит ли он? Готов променять их, хранить только воспоминания? — Да. Не только ты.