Кролик, который оказался зайцем

      Вечер медленно перетекал в ночь. За окном стемнело, но никто не включал верхний свет. Горел только торшер у дивана, отбрасывая на стены размытые оранжевые пятна.       Бекс притащила пиццу, вино и круассаны, разложила все на журнальном столике с видом полководца, завершившего блестящую операцию. Свежесваренный ею кофе приятно грел руки. Настоящий, сделанный в где-то найденной турке, а не машинкой.       Сама она сидела на другом конце дивана, поджав ноги, все еще в своем кружевном белье. Плащ валялся на кресле, футболку она принципиально не надела. Я не настаивала. Честно говоря, после всего, что случилось за день, у меня просто не было сил воевать еще и на этом фронте. — Ну, — сказала Бекс, отхлебнув вино, — рассказывай.       Я молчала. Просто сидела, обхватив горячую кружку обеими ладонями, и смотрела в одну точку. Где-то на краю сознания еще теплился стыд. Липкий, противный, но после сцены в прихожей он сдулся. Осталась только усталость. — Трис. — Бекс пихнула меня ногой. — Ты меня вызвала. Я приехала. Я надела это. — Она красноречиво обвела рукой свой наряд. — Ты обязана мне все рассказать. Это цена. — Ты сама это надела. — И что? Это не отменяет моего права знать. Рассказывай.       Я вздохнула и сделала глоток. Кофе был обжигающе горячим. Сахара было маловато. Бекс, закатив глаза, плеснула в мою кружку вина. — Там все... сложно, — сказала я. — А поконкретнее?       Я помолчала еще немного. А потом все таки заговорила. Не потому что хотела. Бекс умела ждать ровно до того момента, когда молчание становилось невыносимым. Ну или просто начинала канючить до тех пор, пока нервный тик не захватит оба глаза. — Они все сломаны, Бекс. Каждый. У одного шрамы по всему телу, у другого крылья общипаны, третий вообще не выходит из своего укрытия. Они сидят в клетках, на цепях, их кормят впроголодь, и никто, никто, Бекс, даже не смотрит в их сторону. Как будто они не живые. Как будто они вещи. Инвентарь.       Бекс перестала жевать круассан. Смотрела на меня серьезно, без обычной дурашливости. — Это же просто игра, — сказала она тихо. — Я знаю, — ответила я. — И это хуже всего. Потому что я тоже так думала. А потом Джестер ведет себя так, как будто ждал, что я его ударю. И сколопендра, та самая, которой я боялась до усрачки, просто сидела в углу и смотрела на меня так, будто я была первой, кто не убежал. А теперь еще этот... Доктор. — Я осеклась, уставившись в кружку. — Что "Доктор"? — спросила Бекс осторожно. — Я на него накричала. Вернее, не накричала. Обиделась. Как ребенок. Он разбил поилку, а я разозлилась. А он, оказывается, просто не мог проверить, что вода чистая. Потому что он не видит, Бекс. Ему завязали глаза. И я... — Я замолчала. Стыд снова подступил к горлу.       Бекс отставила бокал и пересела ближе. Ее теплая, мягкая ладонь легла мне на плечо. В голосе не было обычного ехидства. — Ты вернешься? — спросила она. — Не знаю. Я не могу. Мне стыдно. Может, начать сначала? — Игру нельзя начать сначала. Иначе пропал бы весь смысл интеграции игроков в виар. В чем интерес создания "идеального" прохождения? А стыд... Это пройдет. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты это ты, — сказала Бекс просто. — Ты не бросаешь. Даже когда очень хочется. Даже когда стыдно. Ты всегда возвращаешься.       Я не ответила. Просто сидела и смотрела, как свет торшера дрожит на стене. Надо будет потом поменять лампу.       Бекс допила вино, поднялась и сладко потянулась, хрустнув суставами. Атмосфера тяжелого разговора понемногу рассеивалась. Бекс, как всегда, не выдерживала долгой серьезности. — Так, — сказала она. — План такой. Сначала мы ищем в интернете, как выглядят твои подопечные. Мне нужно знать, на кого ты там тратишь свои нервные клетки. — Бекс... — Никаких "Бекс". Ты рассказывала мне про цирк фриков, но я хочу видеть. Давай, доставай ноутбук. Хватит страдать. Страдание откладывается на полчаса. Сейчас спасательная операция "Погугли своих монстров".       Я закатила глаза, но ноутбук достала. В конце концов, она была права: страдание никуда не денется. А искать изображения химер это хотя бы не сидеть молча, глядя в стену.       Бекс угнездилась рядом, натянув таки на плечи край пледа. Все же замерзла в своем кружевном безобразии. Я открыла поисковик и набрала "The Freak Circus персонажи".       Экран заполнили арты. Яркие, детальные, в том самом мрачно цирковом стиле, который я видела в тизере. Бекс сидела на полу, скрестив ноги, с ноутбуком на коленях и еще одним бокалом вина в руке. Я устроилась на диване, обхватив подушку и положив подбородок на колени. — Это кто? Паук? — Бекс ткнула пальцем в экран, и вино плеснулось через край, капнув на ее же колено. Она даже не заметила.       Я присмотрелась. Джестер. Только другой.       Высокий, холеный, в темно-фиолетовом сюртуке. Та же самая мягкая и пугающая улыбка, но в ней читалась не угроза, а... власть. Он выглядел как тот, кто контролирует ситуацию. Как тот, кто никогда не был жертвой. — Первый, кого я увидела, — сказала я. — Ничего такой, — прокомментировала Бекс, склонив голову набок. — Жуткий, но в хорошем смысле. Даже элегантный. А в жизни он какой?       Я смотрела на арт и видела перед собой другое: тусклый хитин, шесть глаз в полумраке, ребра, которые можно пересчитать даже в темноте. И улыбку, будто ожидающую очередную подлость с моей стороны. — В жизни он истощен, висит на цепях и улыбается так, будто это шутка, которую понимает только он.       Бекс на секунду замерла, не донеся бокал до рта. Потом кивнула. Без шуток, просто приняла информацию. Я поняла, что она услышала не только слова, но и то, что за ними. — Дальше, — сказала я и потянулась к ноутбуку, чтобы пролистнуть самой.       Арлекин. Белоснежная фарфоровая маска скрывает лицо, но сквозь ее узкие прорези все так же гипнотически горели неоново-изумрудные глаза. Это было не то загнанное выражение, что я видела в клетке. Напротив, в его взгляде читался живой, искрящийся азарт, словно он затеял самую интересную игру в своей жизни. В его позе не было страха. Только вызов. — Красивый, — выдохнула Бекс и подалась к экрану так, что ее пучок едва не заслонил мне обзор. — Очень красивый. Это змей, да?       Я вспомнила, как он впервые показал мне голову. Как дрогнули его кольца. Как он прикрыл глаза, уложив голову на свой хвост. — Вживую он прячется в собственных кольцах, — сказала я. — И шипит, если подойти слишком близко. Но однажды он показался мне. И его чешуйки... они сияли на солнце. Как драгоценность, которую забыли протереть от пыли.       Бекс покосилась на меня без усмешки, скорее задумчиво. Потом отпила из бокала и промолчала.       Следующий Бил. Статный джентльмен в синем костюме, дружелюбное выражение на черно-белой маске, спокойное сияние белого огонька в прорези. Никаких сегментов, никаких жвал. Самый безобидный на вид из всех. — О, — сказала Бекс и подалась вперед так резко, что вино снова плеснулось. — А этот ничего. Очень даже ничего. Очень-очень. Трис, посмотри на этот костюм. Посмотри на эту линию плеч.       Я закатила глаза. Бекс изучала арт с таким выражением лица, с каким обычно изучают меню в дорогом ресторане. — Подожди. Это тот самый, который... сколопендра? — Да. Это он.       Бекс перевела взгляд с экрана на меня и обратно. Потом медленно, очень медленно отодвинулась от ноутбука вместе с бокалом. — Ладно. Беру свои слова обратно...       Я фыркнула и это был первый звук за вечер, похожий на смех. Я тут же пожалела об этом: смех получился коротким и каким-то ломким.       Дальше Пьеро. Высокий, с милой неловкой улыбкой на маске. Он выглядел так, будто только что случайно уронил реквизит и теперь надеется, что никто не заметил. — Милый, — прокомментировала Бекс. — Я бы ему дала конфету. — В жизни он прижимает свой хвост к животу, как ребенок игрушку. И почти не двигается.       Бекс замолчала. На этот раз надолго. Она смотрела на экран, но я видела, что она уже не видит арт. Она видела то, что я только что сказала.       Следующей должна была быть Колумбина, но Бекс перехватила ноутбук раньше, чем я успела пролистнуть. Просто перехватила и ткнула пальцем. — Ого. Это кто? Подожди, он рыжий? — Доктор, — тихо ответила я, чувствуя, как внутри неприятно кольнуло. — Да. А что с ним не так? — Если рыжий, значит, ебнутый, — хмыкнула Бекс, приближая лицо к экрану.       На картинке он стоял во весь рост. Огромный, величественный, со сложенными за спиной руками. Из под маски выбивался забавный чубчик рыжих прядей. — Ему завязали глаза и зачем то сказали не снимать, — сказала я. — И крылья обстригли. И он не пьет воду, потому что его, кажется, травили, и...       Мой голос сорвался. Я захлопнула ноутбук. Звук получился громче, чем я хотела.       Бекс не вздрогнула. Не отодвинулась. Просто посмотрела на меня. Без шуток, без своей обычной ехидной ухмылки. Посмотрела и молчала, давая мне время.       Я уткнулась лицом в подушку и не сказала больше ни слова. Но мысли, которые я пыталась заглушить весь вечер, все равно лезли в голову.              От разницы между этими картинками и тем, что я каждый день видела в клетках, внутри что-то сжималось. Не просто жалость, а тупое, злое нежелание мириться.              Это было возможно. Где-то там, в оригинальной игре, они существовали. Они были сытые, здоровые, не сломанные. Без цепей.       Когда-нибудь. Я не знала, как и когда, но я найду способ. Не просто подкармливать их объедками с кухни, а сделать так, чтобы они стали теми, кем были на артах. Или хотя бы начали становиться.       Завтра. Или послезавтра. Я вернусь. И начну с того, что попробую снять с Доктора повязку.       А потом найду способ их всех вытащить из клеток.       Бекс отставила бокал и потянулась за телефоном. — Ты чего? — спросила я. — Заказываю еще пиццу. И, кажется, нам нужно что-то покрепче вина.       Я не спорила. В конце концов, она была права. Мы провели за разговором еще пару часов. Бекс травила байки про работу, про свою маму, про неудачное свидание с каким-то баристой, который оказался "красивым, но с душой амебы". Я смеялась, пила вино и почти не думала о химерах.       Почти.       Когда Бекс уснула на диване, свернувшись калачиком и наконец-то завернувшись в плед, я еще долго сидела и смотрела на капсулу. Машина мирно стояла в своем углу, ожидая, когда в нее вновь заберутся.       Но я не была готова. Пока нет.       Я просидела так до рассвета, а когда солнце начало сереть за окном, поняла, что страдание никуда не делось. Единственный способ исправить ошибку это вернуться и сделать все правильно. Хотя бы извиниться...       Но только не сегодня.       Я легла на свободный край дивана, укрылась остатками пледа и закрыла глаза. Завтра. Или послезавтра. Или через неделю. Но я вернусь. Потому что побег не выход, хоть и очень заманчивый.       Бекс уехала на следующее утро. Молчаливая, с кругами под глазами и взятым обещанием "звонить, если что", она была сама на себя не похожа. Я кивнула, закрыла за ней дверь и осталась в тишине. И началось.       После нашего разговора я просыпалась и засыпала вновь. Варила кофе. Мыла кружку. Отвечала Бекс односложными "все норм" в мессенджере. Капсула стояла в углу гостиной. Я обходила ее по дуге, как клетку с Билом в первый день.       На второй день я переставила цветок с подоконника на журнальный столик. Просто чтобы чем-то занять руки. На третий разобрала ящик с носками. Носки были разложены по цветам и фактуре. Я ненавидела раскладывать носки. Это было дно. Дальше только влажная уборка.       На четвертый день я начала мыть пол. Стояла на коленях, терла тряпкой плитку и думала о том, что происходит с химерами. Что каждый по своему травмирован.       Тряпка остановилась. Вода в ведре была уже холодной. Я сидела на полу и смотрела на капсулу. Та смотрела на меня индикатором. Мы играли в гляделки, и я проигрывала. Потому что проблема была не в игре. Не в химерах. Даже не в Бекс. Проблема была во мне. Я могла сколько угодно избегать капсулы и раскладывать носки по цветам. Но я знала правду. Я хотела вернуться. Не потому что должна, не потому что Бекс по какой-то причине хочет чтобы я продолжала и не для того, чтобы что-то доказать. А потому что там, в дурацком пиксельном цирке, сидели шесть существ, которым никто никогда не помогал. И я была единственной, кто хотя бы попытался. И я облажалась. И единственный способ это исправить вернуться и сделать все правильно. Хотя бы перед одним из них.       Будем считать что это тренировка моей воли…       Я вытерла руки о джинсы, встала с колен и подошла к капсуле. Сердце колотилось где-то в горле, а, тот самый, мерзкий внутренний голос нашептывал, что можно еще немного потянуть. Ванну принять. Плиту помыть. Она, кстати, давно не мыта. — Нет, хватит бегать. — тверда сказала себе я и залезла внутрь.       Знакомая темнота обняла меня со всех сторон. Я закрыла глаза, выдохнула и произнесла: — Старт.       Мир исчез и зажегся вновь.       Лагерь просыпался. Я вышла из фургона и направилась к клеткам. Мимо Жозе, который как раз выгружал ведра с мясом и, завидев меня, кивнул, почти уважительно. Мимо женщины у костра, которая поджала губы, но так ничего и не решалась мне высказать. Мимо Карлоса, который стоял у дальней телеги и, кажется, даже не заметил моего возвращения. Или же отсутствия       Ничего не изменилось.       У клетки Доктора было тихо. Слишком тихо. Он сидел в той же позе. Поилка была полна. Нетронута. Лоток с мясом наполнен. Значит игра продолжает выполнять мою работу, пока меня нет. Это успокаивало.       Я замерла в паре шагов от прутьев. Внутри все сжалось. — Привет, — сказала я негромко.       Перья на ушах резко, настороженно дрогнули. Он узнал мой голос. И, кажется, это не вызвало у него радости. — Я вернулась. Я... — Я сглотнула. Слова, которые я репетировала в душе четыре дня подряд, куда-то делись. Осталось только сухое горло и чувство, что я стою перед учителем с несделанной домашкой. — Блин. Я не знаю, как это сказать. Короче. Ты был прав. Когда разбил чашу. Ты не видел, что я делаю. Ты не мог проверить. А я... я обиделась, как дура. Как будто ты был мне что-то должен. Это было... нечестно.       Он не двигался. Совсем. Даже перья на ушах замерли. Я перевела дух и продолжила быстрее, пока не передумала: — Я хочу попробовать снова. Но теперь по другому. Я не буду просить тебя пить. Я просто хочу... — Я запнулась. — Я хочу вечером снять твою повязку. Если ты позволишь. Я не знаю, зачем тебе ее надели, и не знаю, что под ней. Но ты не обязан сидеть в темноте. Я не сделаю тебе больно.       Тишина. Долгая. До звона в ушах.       А потом Доктор пошевелился. Медленно, очень медленно, он чуть отодвинулся от прутьев. Не отшатнулся. Именно отодвинулся. Как человек, который не готов подпустить ближе, но хотя бы не убегает. И в этом движении не было агрессии, как в прошлый раз. Только предупреждение: "Пока не доверяю. Посмотрим".       Я выдохнула. Кажется, я не дышала последние секунд тридцать. — До вечера? — сказала я тихо.       Он не ответил. Но и не отодвинулся снова.       Я поднялась с корточек, разжала пальцы, вцепившиеся в прутья, и заставила себя отойти. Шаг. Еще шаг. Сердце все еще колотилось где-то в горле, но где-то глубоко внутри, под слоем стыда, зарождалось странное чувство. Облегчение? Страх? Надежда? Все смешалось в тугой комок где-то под ребрами, и я решила, что подумаю об этом позже. Сейчас мне нужен был обход. Привычная рутина, чтобы заземлиться.       Лагерь просыпался. Утреннее солнце уже поднялось над соснами, и трава у клеток еще блестела от росы. У костра Жозе гремел ведрами. От шатров тянуло дымом. Кто-то разжег огонь для обеда. Где-то за телегами перекликались мужчины.       Я шла вдоль клеток, машинально отмечая каждую.       Джестер. Висел в своей обычной позе. Цепи натянуты, лапы поджаты. Учитывая его условия, было бы странно увидеть его в ином положении. Шесть фиолетовых глаз проводили меня от самой тропинки, и в них читалось что-то новое. Не насмешка. Скорее... любопытство. Я показала ему язык и пошла дальше. В конце концов, после того разговора с Доктором мне уже было почти все равно, что обо мне думает паук.       Арлекин. Дремал на солнце. Кольца были уложены свободнее, чем в первые дни. Это был уже не плотный клубок, а скорее ленивая спираль. Чешуя переливалась в утреннем свете темным изумрудом, и на секунду я засмотрелась. Он приоткрыл один глаз, но тут же закрыл снова. Я не стала его беспокоить.       Бил. Шевельнул антеннами в мою сторону. Было это приветствием или рефлексом, я пока не разобрала. Он лежал в углу клетки, поджав свои бесчисленные ноги, и выглядел почти умиротворенно. Почти. После того забега по прутьям я все еще не была готова подходить к нему близко без веской на то причины.       Пьеро. Спал, свернувшись калачиком, укрыв морду хвостом. Пушистый белый хвост слегка подрагивал во сне. Я задержалась у его клетки на секунду дольше, рассматривая его серебристый пушистый мех.       Оставалась последняя клетка мотылька. Я собиралась просто проведать ее, проверить еду и воду, может, посидеть рядом, как с Арлекином. Но уже на подходе услышала голос.       Мужской.       Я замедлила шаг. Голос был незнакомый. Не Жозе, не Карлос, не кто-то из тех, кто обычно крутился у кухонной телеги.       Что-то было не так.       Я ускорила шаг, и чем ближе подходила, тем отчетливее слышала слова. Негромкие, почти ласковые, но от этой ласковости у меня по спине побежали мурашки. А когда я увидела мужчину, стоявшего вплотную к прутьям, внутри все сжалось в холодный узел.       Он был одним из тех, кого я видела у костра по вечерам. Широкоплечий, с сальными волосами и неприятной ухмылкой. Он просто стоял и говорил, просунув руку между прутьями. Пытался дотянуться до девушки. — Ну чего ты, маленькая... чего ты жмешься в угол? Иди сюда. Я просто посмотреть хочу. Говорят, у мотыльков самый мягкий пух. Дай потрогать...       Колумбина забилась в дальний угол, вжалась в прутья, подтянув колени к груди. Огромные розовые глаза светились ярче обычного. То ли от страха, то ли от гнева. Усики на висках затрепетали. Крылья за спиной судорожно подрагивали, но она не издала ни звука. Просто смотрела на него и молчала.       Мужчина хмыкнул и попытался просунуть руку дальше. Добраться до желаемого мешали слишком частые прутья.       И тут я поняла две вещи. Первая: ключей у него не было. Иначе он бы уже был внутри. Вторая: у меня в руке до сих пор деревянное ведро, с которым я шла к клеткам.       Я не думала. Не анализировала. Просто подошла и ударила. С размаху, сверху вниз, целясь в грязный затылок. Звук вышел глухой, как удар по перезревшей тыкве. Мужчина пошатнулся, вскинул руки и развернулся ко мне. На лице его, сменяя друг друга, промелькнули удивление, боль и ярость. Он был выше меня как минимум на голову и тяжелее килограммов на тридцать. — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделала, дрянь? — прошипел он, сжимая кулаки и делая шаг в мою сторону.       Я не шевельнулась. Просто стояла и смотрела. Снизу вверх. Без дрожи. Без страха. Потому что страха не было. Он текстура. Реалистично дышащий, но все равно ненастоящий. Чего мне бояться того, чего не существует?       И от этой мысли внутри разлилось странное, холодное спокойствие.       Я сузила глаза и сказала тихо, почти ласково. Голосом, которым разговаривают с идиотами: — Повторить? Или ты сам уйдешь отсюда, пока твой череп еще цел?       Он замер. Его кулаки, уже сжатые для удара, дрогнули. Я видела, как бегают его глаза. Он ждал, что я испугаюсь. Что отступлю. Что отведу взгляд.       Я не отвела.       И он сломался. Опустил руки. Отступил на шаг. Потом еще на один. — Сумасшедшая, — буркнул он. Ублюдская ухмылка сползла. Он переступил с ноги на ногу, явно взвешивая варианты. Потом сплюнул под ноги и, потирая затылок, поплелся к шатрам, даже не обернувшись.       Дрожащий выдох вырвался из моих легких. Колени все таки дрожали, но он этого уже не видел.       Я смотрела ему в спину, пока он не скрылся за шатрами. Потом перевела взгляд на ведро. Треснуло. Придется просить у Жозе новое.       А потом я медленно сползла спиной по ближайшей телеге и села на землю. Просто чтобы перевести дух. Руки все еще подрагивали после удара. Сердце колотилось где-то в горле. Я закрыла глаза и досчитала до десяти. Потом до двадцати.       И только после этого я повернулась к клетке.       Колумбина все еще сидела в углу, вжавшись в прутья, но выражение ее огромных розовых глаз изменилось. Страх никуда не делся. Он все еще был там, в подрагивающих усиках и прижатых к спине крыльях. Но теперь к нему примешалось что-то еще. Удивление. Непонимание. Она смотрела на меня так, будто впервые увидела.       Я присела на корточки, прислонив руку к прутьям. Не слишком близко, чтобы не пугать. — Привет, — сказала я тихо. — Извини, что опоздала. Ты как?       Она моргнула. Медленно. Усики качнулись в мою сторону и замерли, словно она решала, можно ли мне доверять. А потом осторожно отлепилась от задней стенки клетки. Не поползла, перетекла, как робкий ручеек, от одного прута к другому. Ее движения были плавными, почти незаметными, и в каждом читался страх. Но она все равно двигалась. Ко мне.       Я не шевелилась. Даже дышать, кажется, перестала. Когда она приблизилась вплотную к прутьям, я медленно, очень медленно, протянула ладонь. Не к ней, а просто раскрыла, давая ей выбор. Подойти или нет. Коснуться или остаться в стороне.       Колумбина замерла. Ее огромные розовые глаза изучали мое лицо, мою руку, каждую черточку. А потом она наклонила голову и прислонилась бархатной щекой к моей ладони.       Я выдохнула. Кажется, впервые за последние несколько минут. — Вот так, — прошептала я. — Умница. Ты в безопасности.       Ее усики дрогнули и мягко легли мне на запястье. Крылья за спиной, изломанные, с трещинками и слегка общипанным пушком, медленно опустились и расслабились. Она закрыла глаза. Просто стояла, прижавшись щекой к моей ладони, и дышала. Медленно. Спокойно.       Я не двигалась. Не убирала руку. Просто сидела и чувствовала, как что-то внутри меня, тугое, сжатое в кулак после ссоры с Доктором, понемногу отпускает. Я погладила большим пальцем ее висок, стараясь не задеть трепещущие усики. Пух под пальцами оказался и правда мягким. Тонким, как шелк, и удивительно теплым. — Знаешь, — пробормотала я, не убирая руки, — если этот придурок так хотел погладить что-то пушистое, мог бы сходить к Пьеро. У него вон какой хвост. Роскошный. Белый. Мягкий, наверное, не хуже твоего пуха. Но нет, мы же не ищем легких путей. Мы же идем к самой маленькой и хрупкой, потому что с ней проще, да?       Колумбина, разумеется, не ответила. Но усики на моем запястье чуть дрогнули. Казалось, что она меня поняла. Или просто почувствовала, что я злюсь не на нее. — Я бы посмотрела, как он попытался бы погладить Пьеро, — продолжала я, уже тише, скорее себе под нос. — Тот бы ему такую ласку устроил. С когтями и без наркоза.       Я замолчала. Солнце поднялось выше, тени от сосен сдвинулись, и где-то в лагере звякнул металл. Но здесь, у клетки, было тихо. Только она и я. И ее щека, доверчиво прижавшаяся к моей ладони. — Я посижу тут, если ты не против, — сказала я наконец. — На всякий случай. Вдруг этот придурок решит вернуться.       Устроившись на земле, я убрала руку, чтобы перехватить нож поудобнее, и уголки ее губ печально опустились. Колумбина не сводила с меня огромных светящихся глаз. Крылья за спиной медленно опустились и расслабились. А ее ладонь, маленькая, бледная, с розоватым отливом на кончиках пальцев, легла на прутья с другой стороны.       Лезвие куда плавнее чем раньше скользило по древесине. Даже почти не срывалось, угрожая распороть мне если не руку, то ногу точно.       Химера проследила взглядом за моим движением и вдруг втянула воздух. Резко, будто перед прыжком в холодную воду. Крылья за спиной дрогнули, усики на висках затрепетали часто-часто.       Я уже хотела спросить, в чем дело, но не успела.       Она открыла рот и из горла вырвался звук. Даже не слово, хрип, влажный и рваный, как будто она прочищала горло после долгой немоты. Закашлялась. Прижала ладонь к шее, и я увидела, как дернулся кадык. Она пробовала снова. — Мо... Можно...       Голос сорвался. Она замолчала, прикусила губу, и я заметила, как побелели костяшки ее пальцев, вцепившихся в прутья. Она собиралась с силами. Заново. С нуля. Как человек, который заново учится ходить после травмы. — Можно... я еще... подержусь за руку?       Я не ответила. Не смогла. Что-то застряло в горле. Я просто смотрела на нее и чувствовала, как внутри все переворачивается.       Голос у нее был совсем не такой, как я ожидала. Нежный, мелодичный, но с хрипотцой, как старая музыкальная шкатулка, которую давно не заводили.       Я отложила нож в сторону. Лезвие звякнуло о камень. Потом так же медленно, чтобы не напугать, протянула руку обратно к прутьям. — Конечно, — сказала я. Голос прозвучал хрипло. — Держись сколько хочешь.       Колумбина выдохнула. Едва слышно, с каким-то надломленным облегчением. Ее пальцы скользнули между прутьями. Маленькая ладонь легла поверх моей. Холодная. Чуть подрагивающая. Она не сжала ее, просто положила сверху, будто пробуя воду пальцами ноги перед тем, как войти в реку.       Я не двигалась. Просто сидела и смотрела на наши руки. — Ты говоришь, — сказала я наконец. — Я не знала. Ты раньше молчала.       Она не ответила. Просто сидела, прижимаясь щекой к холодным прутьям, и держала меня за руку. Ее усики медленно опустились и легли мне на запястье. И в этом жесте не было страха. Только благодарность.       Я не знала, сколько времени мы так просидели. Минуту? Десять? Солнце поднялось выше, тени от сосен сдвинулись. Где-то в лагере звякнул металл, кто-то засмеялся, проскрипела телега. Но здесь, у клетки, время будто остановилось.       Уголки губ девушки дрогнули и поползли вверх. Она не засмеялась. Не издала ни звука. Но это была улыбка. Первая улыбка, которую я видела на ее лице. — Спа... сибо, — прошептала она.       И я поняла, что ради этого стоило вернуться.       А потом до меня дошло.       Она говорила. С трудом, с хрипом, но говорила. Членораздельно. Осмысленно. С паузами и запинками, но говорила.       Я замерла. Рука, все еще лежавшая на прутьях, напряглась.       Если она могла говорить, значит...       Я перевела взгляд на соседние клетки.       Они все могли говорить. И никто из них не сделал этого. Ни разу. За все время.       Я медленно поднялась с земли. Отряхнула колени. Посмотрела на Колумбину. Она все еще держалась за прутья, но теперь в ее огромных розовых глазах читалось легкое, едва заметное смущение. Как у человека, который только что выдал секрет и теперь ждет последствий. — Значит, так, — сказала я, и голос мой прозвучал подозрительно ровно. — Ты говоришь. Это прекрасно. Я рада. Правда, рада.       Я повернулась в сторону остальных клеток и повысила голос: — И если я правильно понимаю, вы все тоже можете. Но играли в молчанку. Как партизаны на допросе.       Тишина. Джестер моргнул. Все шесть глаз одновременно. Арлекин, кажется, сделал вид, что спит. Пьеро шевельнул ухом, но морду из под хвоста не вынул.       Я сузила глаза и ткнула пальцем в сторону Джестера. Просто потому что он был ближе всех и улыбался шире обычного. — А тебе, паук мохнатый, отдельное спасибо. Ты мне улыбаешься уже которую неделю, а я, как дура, сама с собой разговариваю. Ничего. Я тебе это припомню. Вот честное слово, припомню.       Улыбка Джестера стала шире. На какой-то неуловимый миллиметр, но стала. И я могла поклясться, что где-то глубоко в его фиолетовых глазах промелькнуло самое настоящее веселье.       Я развернулась и пошла к фургону, чувствуя, как внутри закипает смесь злости, облегчения и чего-то еще. Чего-то, похожего на азарт.       Они говорили. Все они говорили. И теперь мне предстояло выяснить, что именно они скажут.