Базовое движение.

Тишина в общей гостиной башни Лисов была не просто тишиной. Это была отдельная форма жизни — густая, вязкая, наэлектризованная до такой степени, что, казалось, если чиркнуть спичкой, воздух вспыхнет и сгорит дотла. Она давила на барабанные перепонки, звенела в ушах, и в этом звене можно было различить отдельные ноты их общей ссоры. Ссоры, вспыхнувшей три дня назад из-за какой-то поистине ничтожной, микроскопической ерунды. Кажется, что-то касательно разбитой чашки, или не до конца закрученного тюбика зубной пасты. Истинная причина уже затерялась в лабиринтах их обоюдного упрямства, но осадок остался — тяжелый, горький, смешанный с уязвленной гордостью. Они не разговаривали друг с другом трое суток. Семьдесят два часа ледяного, абсолютного игнорирования. Ни единого слова. Ни единого прикосновения. Только тишина. И каждый из них ждал, что другой сделает первый шаг, но никто не делал. Из чистого, беспримесного, идиотского упрямства. За эти три дня каждый жест, каждый вздох, каждое случайное касание локтями на кухне приобрело вес ядерного удара. Аарон Миньярд сидел на широком, залитом мягким послеполуденным солнцем подоконнике, поджав под себя одну ногу, вторая безвольно свисала вниз, покачиваясь в такт какому-то внутреннему, одному ему слышному ритму. Поза была до неприличия расслабленной, почти вальяжной, если бы не каменная, застывшая линия челюсти и едва заметная складка между бровей, выдававшая крайнюю степень раздражения. Три дня — это был их личный рекорд, и он давался ему тяжелее, чем он готов был признать. Свет, льющийся из огромного панорамного окна, играл с его внешностью самым бессовестным образом. Он превращал его волосы, обычно просто очень светлые, в сияющую, почти белую корону из расплавленной платины и жидкого золота, каждый волосок вспыхивал, как ангельский нимб, создавая вокруг головы мягкое, призрачное свечение. Его кожа, и без того бледная, сейчас казалась почти прозрачной, тончайшим фарфором, под которым угадывалась голубая сетка вен на висках и запястьях. И на этом бледном, совершенном лице, подобно двум тлеющим углям, горели его глаза — карие в основе своей, но с таким щедрым вкраплением янтаря, что в них было больно смотреть. А в глубине, если знать, куда смотреть, таились дьявольские крапинки зеленого, вспыхивающие лишь тогда, когда Аарон был по-настоящему зол…или по-настоящему возбужден. Сейчас, спустя три дня без секса и без единого слова, глядя сквозь страницы тяжеленного, пахнущего типографской краской учебника по онкологии, он позволял этим крапинкам мерцать в полную силу. Но он не читал. О, разумеется, нет. Учебник был раскрыт на главе о молекулярной классификации лимфом, но его взгляд был расфокусирован, скользя по строкам, не выхватывая ни единого слова. Все его чувства, каждая клеточка его разгоряченной, несмотря на мнимую расслабленность, кожи были сфокусированы на единственном источнике гравитации в этой комнате. На Кевине Дэе. Он скучал по нему. До скрежета зубов, до ломоты в костях. Но он скорее бы умер, чем признал это первым. Кевин сидел ровно напротив, на диване. Он выбрал самое неудачное место в этой вселенной — прямо на линии огня. Отсюда, если поднять взгляд хотя бы на сантиметр выше экрана ноутбука, Аарон был виден целиком, во всей своей раздражающей, пренебрежительной, ангельски-дьявольской красе. Черные волосы Кевина, этот его безупречный, модельный образ, который он пестовал с фанатизмом чемпиона, сейчас были в полнейшем беспорядке. Пряди падали на лоб, торчали в разные стороны — красноречивый результат того, как он нервно, снова и снова, запускал в них пальцы на протяжении последних трех дней. Его ярко-зеленые глаза, обычно холодные и пронзительные, как осколки бутылочного стекла, были прикованы к экрану ноутбука. Там, в приглушенной тишине наушников, мелькали беззвучные кадры последней игры «Пиренейских Рысей.» Соперники. Он должен был анализировать их фланговые прорывы, их слабые места в защите, их схему смены составов. Это было его работой. Его жизнью. Но Аарону экси проигрывало всегда. И Аарон делал кое-что. Кое-что невыносимое. Кевин пытался сосредоточиться. Он напрягал всю свою легендарную силу воли, ту самую, что позволила ему восстановиться после переломанной руки и вернуться в большой спорт. Он перематывал запись назад, ставил на паузу, впивался взглядом в схемы, которые чертил прямо на экране стилусом. Но каждые несколько минут, с ритмичностью пытки, его взгляд предательски, неконтролируемо, как подброшенный магнитной силой, скользил вверх, выхватывая из реальности одно-единственное движение. Движение, которое запускало в его теле целую цепную реакцию. Аарон перелистывал страницу. Это не было простым движением руки. О нет. Это был сложный, многоступенчатый ритуал, отточенный до автоматизма, но при этом каждый раз исполняемый с какой-то новой, извращенной вариацией. Указательный палец его правой руки, длинный, тонкий, с безупречно ухоженным, коротко остриженным ногтем, которым он водил по строкам, притормаживая на особенно сложных латинских терминах, начинал свой путь. Аарон медленно, будто в замедленной съемке, отрывал палец от страницы. Его рука поднималась вверх, к лицу. Губы, эти чертовы губы, бледно-розовые, чуть более яркие сейчас из-за того, что он их постоянно нервно закусывал все эти три дня, приоткрывались. Не сильно. Ровно настолько, чтобы Кевин мог увидеть влажный блеск внутренней стороны нижней губы и самый кончик языка. Острый, розовый, невероятно подвижный. Палец касался языка. Не просто прикасался. Подушечка пальца скользила по кончику языка, собирая влагу. Затем Аарон делал круговое движение, обволакивая палец слюной, медленно, обстоятельно, как будто пробуя на вкус самое изысканное лакомство. Язык обводил подушечку, проходил по ногтю, спускался чуть ниже, к первому суставу. Это было мокро, интимно, до отвращения чувственно. А затем, все с тем же неспешным, ленивым изяществом, Аарон опускал увлажненный палец на уголок пожелтевшей страницы и переворачивал ее. Раздавался тихий, сухой шорох, похожий на шепот. И всё. Кевин почувствовал, как внутри него что-то обрывается. В очередной раз. Дышать становилось физически тяжело. Грудная клетка словно сжималась стальным обручем, легкие наполнялись не воздухом, а какой-то горячей, вязкой субстанцией, которая обволакивала альвеолы и отказывалась участвовать в газообмене. Три дня. Три дня без возможности прикоснуться, поцеловать, вжать в матрас и услышать эти хриплые, срывающиеся стоны. Три дня он держался на одном лишь упрямстве, доказывая себе, что не будет первым просить прощения за какую-то дурацкую чашку. И теперь этот невыносимый, язвительный, прекрасный до умопомрачения человек, в которого он имел глупость влюбиться, сидел перед ним и методично, жестоко сводил его с ума одним лишь движением пальцев. Он одернул ворот своей идеально белой толстовки, словно это могло помочь. Не помогло. Он снова бросил взгляд на экран. Цифры, схемы, бегущие фигурки игроков. Пыль. Все это пыль. Потому что Аарон снова нахмурился над учебником, закусил губу, а затем опять начал поднимать руку. И Кевин понял, что пропал. Он наблюдал за этим, замерев, забыв, как дышать. Он детально, с препарирующей точностью снайпера, рассматривал, как палец в этот раз скользит по языку чуть глубже, почти до второй фаланги, как Аарон, кажется, на мгновение посасывает его, прежде чем вынуть изо рта с едва уловимым влажным звуком. Кровь прилила к лицу Кевина, а затем отхлынула, устремившись вниз, в пах, утяжеляя, наливая жаром и пульсацией. Он чувствовал, как его член, до этого мирно лежавший в свободных спортивных штанах, начинает неумолимо твердеть, приподнимаясь, прижимаясь к бедру, создавая под мягкой тканью совершенно недвусмысленный, возмутительно явный бугор. Ткань стала тесной и грубой, раздражающей чувствительную кожу головки. Он поерзал на диване, пытаясь устроиться удобнее, но тщетно. Каждое движение только усиливало трение, посылая микро-разряды удовольствия по всему телу. Прошло десять минут. Десять минут, растянувшихся в его личном аду на десять тысячелетий. За это время Аарон перевернул страницы еще пять раз. Пять гребаных раз. И каждый раз это был новый спектакль. В третий раз он, прежде чем облизать палец, подул на него, словно на странице была пылинка, и струя воздуха, казалось, коснулась лица Кевина. В четвертый раз он сделал это особенно медленно, глядя не в книгу, а куда-то в пространство, и его язык сделал вокруг пальца полный круг. На пятый раз он, кажется, специально задержал палец во рту на долю секунды дольше, чем требовалось. И Кевина прорвало. Он больше не мог. Не мог анализировать, не мог делать вид, что его сердце не колотится где-то в горле, а член не упирается в резинку штанов так, что это становится больно. К черту экси. К черту «Рысей.» К черту эту дурацкую, нелепую, затянувшуюся на три дня ссору. К черту их общее идиотское упрямство. Единственный соперник, которого он сейчас хотел разобрать, разложить на молекулы, подчинить и уничтожить, сидел перед ним с учебником и методично, жестоко сводил его с ума. Он сдался. Резким, судорожным движением он сорвал с головы наушники. Звук упавшего на диванные подушки ноутбука был глухим, но в этой звенящей тишине он прозвучал как выстрел стартового пистолета. Аарон вздрогнул. Его голова дернулась вверх, и в его глазах, этих бесконечных янтарных омутах, на долю секунды промелькнуло неподдельное удивление, смешанное с остатками раздражения от прерванной «учебы.» Он застыл. Палец замер на полпути к странице, губы были все еще чуть приоткрыты. Он выглядел как воплощенное искушение, гребаная картина эпохи Возрождения, сошедшая с ума и решившая поиграть с Кевином в самые жестокие игры. Кевин поднялся с дивана одним гибким, полным с трудом сдерживаемой ярости и неконтролируемой похоти движением. Он был высок, и сейчас, поднимаясь, он казался еще больше, заполняя собой все пространство, заслоняя свет из окна. Он пересек расстояние до подоконника в три размашистых шага, и теперь нависал над Аароном монолитной, угрожающей тенью. От него пахло разгоряченным телом, спортивным гелем для душа и чем-то более глубинным — злостью пополам с чистым, животным желанием. Он уперся руками в подоконник по обе стороны от бедер Аарона, блокируя того в клетке из своего тела, и наклонился так низко, что его дыхание обожгло скулу Миньярда. — Ты, блять, это специально, — выдохнул он. Это был не вопрос. Это была констатация факта, произнесенная хриплым, гортанным шепотом, который вибрацией прошелся по нервам Аарона. В голосе Кевина не было вопросительных интонаций, только яд, обвинение и колоссальное, из последних сил сдерживаемое напряжение. Три дня молчания, три дня голода — все это выплеснулось в этих словах. Аарон моргнул, и произошла метаморфоза. Удивление на его лице моментально стекло, как вода с воска, сменившись хорошо знакомой, отточенной маской язвительного превосходства. Это было его оружие, его защита, его способ выживать. Он медленно, с какой-то королевской неспешностью, отложил тяжелый учебник в сторону, на подоконник. Закладка с изображением двойной спирали ДНК свесилась вниз. Затем он поднял голову и посмотрел Кевину прямо в глаза. Его взгляд был ледяным и в то же время обжигающим. Он чуть приподнял одну бровь — это движение всегда бесило Кевина до зубовного скрежета, — и его голос, пропитанный сарказмом, прозвучал в тишине как удар хлыста: — Что? О чём ты? — Протянул он, само олицетворение оскорбленной невинности, если бы не демонический блеск в янтарных глазах. — Ты решил отвлечься от своих игрушек? Я, кажется, не просил тебя составлять мне компанию, Дэй. У меня тут, как видишь, очень важное занятие. Глава про цитогенетические аномалии, знаешь ли. Кевин судорожно втянул кислород сквозь сжатые зубы. Воздух со свистом прошел сквозь них. Он чувствовал, как горят скулы, как кровь приливает к лицу, смешивая ярость и возбуждение в один ядовитый коктейль. — Облизываешь свои чертовы пальцы, — прошипел он, подаваясь еще ближе, так, что их лица разделяли какие-то жалкие, мучительные сантиметры. От Аарона пахло кофе, который он пил час назад, чуть сладковатым, книжной пылью, старой бумагой и чем-то еще — его собственным, чистым, цитрусовым запахом, который всегда сводил Кевина с ума, особенно по утрам. По утрам, которых у него не было уже три дня. — Каждый. Ебаный. Раз. Доводишь меня до…. Он не договорил. Голос сорвался, потому что горло перехватило от прямоты признания и от того, как Аарон на него смотрел. Смотрел снизу вверх, из-под пушистых, светлых ресниц, с этим своим нечитаемым, раздражающе-возбуждающим выражением лица, в котором читался только вызов. Аарон язвительно усмехнулся, и эта усмешка была острее скальпеля, тоньше бритвы, которой он пользовался. Он слегка, почти неуловимо, наклонил голову набок, подставляя шею, так что прядь его платиновых волос скользнула и мазнула по напряженной, вздувшейся венами руке Кевина, все еще упирающейся в подоконник. Прикосновение было легким, как крыло бабочки, но Кевина будто током ударило. — Бедный, бедный Кевин, — прошептал Аарон прямо ему в губы, почти касаясь их, обдавая горячим, влажным дыханием. Его тон был пропитан фальшивым сочувствием, издевкой, от которой у любого нормального человека волосы встали бы дыбом. — У него не было секса целых три дня, и теперь он сходит с ума. Он теряет свой хваленый контроль. От того, что я делаю базовое, машинальное движение. — Он сделал паузу, и его глаза сверкнули. — Какая жалость. Он не закончил фразу словами. Вместо этого, его правая рука, та самая, с предательски влажными еще пальцами, которыми он только что переворачивал страницы, начала медленно, обманчиво невесомо скользить вниз, по его собственному бедру, а затем — по ткани штанов Кевина. Ладонь легла точно на пах, туда, где из-под резинки спортивных штанов бесстыже, возмутительно, пульсируя собственной жизнью, выпирал твердый, очерченный тканью бугорок. Аарон не сжал. Нет. Он лишь положил ладонь, позволив теплу своей руки просочиться сквозь ткань, позволяя Кевину почувствовать вес и форму его пальцев. Этот жест был интимнее любого стриптиза. Он давил на эрегированный член, пальцы чуть изогнулись, обрисовывая контур головки. Прикосновение было обжигающим даже через преграду из хлопка, легким, дразнящим, почти невесомым, но его оказалось более чем достаточно. Последние атомы самоконтроля, еще теплившиеся в Кевине, схлопнулись, аннигилировали с оглушительным, неслышным никому взрывом. Три дня поста, три дня взаимного упрямого игнора — все это рухнуло в один момент. Он сорвался с поводка. Его ладони метнулись к бедрам Аарона, пальцы сжались с поистине звериной силой, впиваясь в податливую плоть, наверняка оставляя синяки, которые расцветут к завтрашнему дню пышными гроздьями фиолетовых пионов. Бледная, фарфоровая кожа Миньярда расцветала отметинами от одного лишь неосторожного поцелуя, а от такой грубой, хищной хватки следы останутся минимум на неделю. Кевин знал это, и именно этого он и хотел. Он хотел метить, заявлять права, делать видимым то, что кипело у него внутри. Он рывком развернул Аарона, заставляя его сесть ровно, лицом к себе, к свету, к предстоящему возмездию. Теперь Аарон сидел на подоконнике, его спина была прямой, а ноги безвольно свисали вниз, разведенные в стороны, и между ними, вжимаясь бедрами в жесткий, каменный край подоконника, стоял Кевин. Большой, взбешенный, до боли, до рези в паху возбужденный. Возвышающийся над ним, как башня. Аарон и глазом не моргнул. Он продолжал смотреть на Кевина снизу вверх, и его язвительная улыбка стала только шире, откровеннее, превращаясь в откровенный оскал предвкушающего удовольствия. Янтарные глаза с дьявольскими зелеными крапинками потемнели на несколько тонов, зрачок расширился, затягиваясь черной дырой желания, почти полностью вытеснив радужку. Он обвел кончиком языка пересохшие губы, увлажняя их, готовя к тому, что должно было последовать. — Кевин, поимей совесть, — произнес он тем же издевательским, тягучим, как патока, тоном, в котором не было ни на грамм искреннего протеста. Это была игра. Часть их бесконечной, порочной игры. — Ты отвлекаешь меня от учебы. Это безответственно. Там, вообще-то, очень важная глава про цитогенетику. Мне нужно знать это к экзамену. Кевин его не слушал. Слова проходили мимо, сливаясь в белый шум. Он видел только этот нахальный, приоткрытый рот, эти потемневшие глаза, эту фарфоровую шею. Он схватил Аарона за подбородок, жестко, требовательно, грубо, так, что костяшки его пальцев побелели. Большой палец властно лег на нижнюю губу, чуть оттягивая ее вниз, открывая ровный, влажный ряд зубов и розовую, блестящую внутреннюю сторону. Он приподнял его лицо вверх, заставляя смотреть прямо в глаза, не давая отвернуться, уйти от неизбежного. Он наклонился так близко, что их дыхания смешались, горячие, сбивчивые, пахнущие кофе с одной стороны и мятной жвачкой с другой. И прошептал в эти влажные, приоткрытые, ждущие губы, чеканя каждое слово, как приговор: — Так любишь издеваться надо мной, Ро? — Голос Кевина дрожал от напряжения, срываясь на рычание. Три дня молчания прорвались в этом единственном слове — «Ро», интимном сокращении, которое он не произносил все эти семьдесят два часа. «Ро.» Это было личное. Сокращение от «Аарон», такое же интимное и обнажающее, как снятая одежда, как подставленное для удара горло. Имя, которое Кевин использовал только в моменты, когда мир схлопывался до размеров их двоих. Когда не существовало ни экси, ни университета, ни Лисов. Только он и Аарон. Ро. Аарон чуть наклонился вперед, сокращая и без того ничтожное расстояние. Его глаза блестели, губы изогнулись в легкой, почти мечтательной улыбке. Его голос упал до хриплого, интимного шепота, который вибрацией прошелся по губам Кевина, проник внутрь, в самое нутро: — А ты любишь меня раздражать, Кев. — Он сделал паузу, втягивая носом воздух, вдыхая запах Кевина. — Ты без этого не можешь. Тебе скучно, когда я тихий и послушный. Тебе нужен этот огонь. Так вот он я. Три дня ты ждал, три дня ты злился, три дня ты смотрел на меня через всю комнату. И я тоже ждал. Это был слом. Плотина треснула, и поток хлынул, сметая все на своем пути. Кевин зарычал — низко, утробно, нечеловечески. Его рука с подбородка метнулась на затылок Аарона, длинные пальцы зарылись в густые, мягкие, светлые волосы, сжались в кулак у самых корней, жестко, до легкой, сладкой боли фиксируя голову. Он накрыл его рот своим. Это не было поцелуем. Это было наказание. Захват. Аншлюс. Он ворвался языком в податливую, горячую, невероятно влажную полость, вылизывая его рот целиком, жадно, грубо, бесцеремонно. Он пробовал его на вкус — остатки кофе, что-то неуловимо сладкое, и самую суть Аарона, эту дерзость, этот вызов, который сводил его с ума. Аарон с готовностью, с каким-то отчаянным, голодным стоном, который зародился глубоко в его груди, раскрыл рот шире, полностью капитулируя перед этим вторжением. Он позволял Кевину хозяйничать внутри, исследовать, брать. Его собственный язык встретил вторжение, скользнул по нему, втягивая, посасывая, вступая во влажное, скользкое сражение. Их зубы глухо стукнулись. Было мокро, грязно, горячо, они дышали друг в друга, издавая хлюпающие, чавкающие звуки, и это было совершенно, абсолютно, восхитительно прекрасно. Руки Аарона взлетели вверх, пальцы вцепились в толстовку Кевина на груди, комкая дорогую ткань, сминая ее в отчаянной попытке притянуть его еще ближе, хотя ближе было уже физически невозможно. Он начал сползать с подоконника, и Кевин, не прерывая поцелуя, не позволяя их губам разъединиться ни на секунду, позволил ему соскользнуть вниз. Ноги Аарона коснулись пола, и Кевин тут же вжал его спиной в стену рядом с подоконником, зажимая в ловушку из своего тела и холодного камня. Его бедра толкнулись вперед, прижимаясь каменным стояком к Аарону, давая почувствовать всю силу его желания, накопившегося за трое суток. Поцелуй становился глубже, яростнее, отчаяннее, пока в легких не закончился воздух полностью. Аарон с влажным, непристойным, чмокающим звуком оторвался от его губ, жадно глотая кислород, его глаза были совершенно дикими, безумными, зрачки залили почти всю радужку. Губы распухли, покраснели, блестели от слюны. Он тяжело, рвано дышал, прислонившись затылком к прохладной стене. И в этот момент, глядя Кевину прямо в глаза этим своим голодным, ненасытным взглядом, он начал медленно опускаться вниз. Его ладони, все еще сжимавшие ткань толстовки, заскользили по груди Кевина, чувствуя под тканью рельефные мышцы, твердые, как броня. Спустились на рельефный, поджарый живот, дрожащий от напряжения. Прошлись по поясу штанов. И он опускался, сгибая колени, скользя спиной по стене, пока его колени мягко не коснулись ворса ковра. Он оказался ровно на уровне его паха. Безупречно красивый в своей растрепанности, с искусанными алыми губами, с горящими щеками, он смотрел на Кевина снизу вверх. Этот взгляд, янтарный, глубокий, как бездна, обрамленный мокрыми светлыми ресницами, был полон такого неприкрытого, голодного, почти религиозного желания, что у Кевина перехватило дыхание. Аарон медленно, не разрывая зрительного контакта, облизал губы, подбирая с них их общий вкус, и прошептал: — Может, заменить мои пальцы на что-то, что тебе понравится больше, Кев? Это был нокаут. Кевин глухо, сдавленно застонал, откидывая голову назад. Его руки уперлись в подоконник по обе стороны от стены, за головой Аарона, пальцы скребли по дереву. Он смотрел вниз, загипнотизированный, не в силах оторвать взгляд, как тонкие, ловкие пальцы Миньярда поддевают резинку его спортивных штанов и черных обтягивающих боксеров, стягивая их вниз, освобождая его из тканевого плена. Его член вырвался на свободу, тяжелый, пульсирующий, возбужденный до крайней, почти болезненной степени. Кожа была гладкой, натянутой до блеска, венка на нижней стороне вздулась и пульсировала в такт бешеному сердцебиению Кевина. Головка, багровая, влажная от выступившей смазки, блестела в лучах заходящего солнца. Не было ни единого волоска, только совершенная, гладкая кожа, и от этого зрелище было еще более откровенным, еще более порнографичным. Он упирался головкой прямо в искусанные, припухшие губы Аарона, оставляя на них влажный, блестящий след. И Аарон, ни секунды не медля, не играя больше, не дразня, потому что игра закончилась и началась основная часть, открыл рот и взял его. Не наполовину. Не пробуя. Он взял его целиком, до самого основания, до корня, одним плавным, текучим, как вода, движением, которое говорило о долгой практике и абсолютном взаимопонимании. Кевин почувствовал, как головка толкается в тугое, невероятно горячее, шелковистое горло, как мышцы рефлекторно сжимаются вокруг его вторгшейся длины, обхватывая, массируя. Это было слишком. Слишком хорошо. Слишком интенсивно. Мир на мгновение побелел. Кевин застонал. Громко, хрипло, протяжно, на всю гостиную. Звук вырвался из его груди, как дикий зверь из клетки, неконтролируемо, отразился от стен, эхом разнесся по пустому помещению. И в панике, в ужасе осознав, что они в общей гостиной, что в любой момент может войти Ники с покупками или Мэтт с Дэн, или, боже упаси, Эндрю, он судорожно зажал себе рот левой рукой, впиваясь зубами в собственную ладонь, у основания большого пальца. Боль помогла немного отрезвить мозг, но не тело. Его правая рука, действуя на чистом инстинкте, тут же легла на затылок Аарона, путаясь в светлых, шелковистых волосах. Он не направлял пока. Он просто удерживал его на месте, наслаждаясь одной лишь мыслью, что он весь, полностью, находится внутри этого рта. А затем он начал двигаться сам. Трахать Аарона в рот. Это было то, чего он хотел все эти три дня. Это было то, чего он хотел все эти десять минут пытки. Это было грубо, жестко, животно, без пауз и пощады. Его бедра пришли в движение, вбивая член в это послушное, идеальное, созданное для него горло. Он вколачивался, выходя почти полностью, так что головка касалась губ, и снова погружаясь до самого основания, чувствуя, как головка проталкивается сквозь узкое кольцо горла в тесную, горячую бездну. Аарон не просто позволял. Он сосал. Его щеки втягивались, создавая дополнительный вакуум, язык, плоский и сильный, проходился по всей длине, по вздувшейся вене, когда Кевин выходил, и обводил головку, задевая уздечку, когда он входил обратно. Слюна обильно смачивала член, текла по нему ручьем, вытекая из уголков растянутого рта Аарона, стекая по его подбородку, капая на его идеально белую футболку, оставляя на ней мокрые, непристойные пятна. Влажные, хлюпающие, совершенно порнографические звуки наполнили комнату, смешиваясь с его собственными сдавленными, полными невыразимой муки и наслаждения стонами, которые он глушил о свою ладонь. Его движения становились все более резкими, все более отчаянными. Бедра работали в безжалостном, нарастающем ритме, как идеально отлаженный механизм. Пальцы на затылке Аарона сжались сильнее, жестко контролируя темп, наматывая светлые пряди на кулак. Аарон не сопротивлялся. Он лишь шире раскрыл рот, насколько позволяла челюсть, втягивая щеки еще сильнее, его руки, до этого лежавшие на бедрах Кевина, скользнули назад, обхватили его ягодицы, сжали, притягивая его на себя, заставляя входить еще глубже, еще жестче. Ногти царапали кожу, оставляя длинные красные полосы на идеально гладкой коже. Его глаза, полные слез от напряжения, от задетого глубоко в глотке рефлекса, который он так мастерски подавлял, были широко раскрыты и не отрывались от лица Кевина. Он следил за каждой эмоцией, за каждым судорожным вздохом, за каждой каплей пота, стекающей по его виску. Он хотел видеть, как Кевин, его Кевин, всегда такой собранный и контролирующий, превращается в дикого зверя только из-за него. Кевин смотрел вниз и тонул в этом зрелище. В том, как его член исчезает в этом совершенном, растянутом рте. В том, как слезы катятся по щекам Аарона, смешиваясь со слюной на подбородке. В том, как его кадык дергается в тщетной попытке сглотнуть. Это была самая эротичная картина, которую он когда-либо видел. И мысль о том, что это он сделал это с ним, что это ему Аарон позволяет так с собой обращаться, только подстегивала его, заставляла двигаться еще жестче, еще глубже, пока его ритм не стал совершенно хаотичным, звериным, сигнализируя о приближающейся развязке. Развязка наступила резко, ослепительно, как вспышка сверхновой. Оргазм скрутил его тело в невыносимый по силе спазм. Он толкнулся в последний, самый глубокий раз, с влажным шлепком впечатываясь пахом в лицо Аарона, и замер, изливаясь прямо в его горло, насаживая его голову на себя до упора и удерживая там, пока его член пульсировал, выплескивая горячее, соленое семя волна за волной. Он чувствовал, как Аарон судорожно, ритмично сглатывает, мышцы его горла сжимаются вокруг пульсирующей головки, выдаивая его до последней капли, выпивая все, что он давал. И почти одновременно с этим, уловив боковым зрением, он увидел, как тело Аарона, стоящего на коленях, содрогается в ответном оргазме. Как его спина выгибается дугой, как его пальцы до судорог впиваются в ягодицы Кевина. До него донесся сдавленный, полный мучительного, запредельного наслаждения стон Аарона, вибрацией прошедший по его все еще пульсирующему члену. Аарон кончил себе в штаны, даже не прикоснувшись к себе, от одного лишь факта того, что Кевин использовал его рот, что он смог довести его до такого состояния. Его тело содрогнулось в последний раз, и он замер, лишь горло продолжало судорожно сжиматься, вбирая в себя остатки. В комнате повисла абсолютная, звенящая, какая-то сакральная тишина, нарушаемая лишь их совместным, тяжелым, рваным, как после забега на длинную дистанцию, дыханием. Влажные, чавкающие звуки стихли, оставив после себя лишь мокрые следы и запах секса, наполнивший гостиную. Кевин, все еще дрожа, медленно, почти нежно, разжал пальцы, отпуская затылок Аарона. Давая ему свободу. Раздался тихий, влажный, чмокающий звук, когда его плоть выскользнула из растянутых, алых губ. Тонкая ниточка слюны и семени на секунду соединила их, прежде чем порваться. Аарон откинулся назад, тяжело приваливаясь спиной к холодной стене под подоконником, и просто сидел так, пытаясь отдышаться, зажмурив глаза. Его грудь тяжело вздымалась. Его губы были алыми, опухшими, приоткрытыми, подбородок блестел от слюны в лучах заката. От уголков закрытых глаз шли тонкие следы от дорожек слёз. А на лице, на этом совершенном, фарфоровом лице, медленно, как рассвет, расплывалось выражение абсолютного, сытого, глубочайшего блаженства. Выражение человека, который получил именно то, что хотел, и даже больше. Который три дня ждал, три дня упрямился, и наконец дождался. Кевин, убрав наконец искусанную, дрожащую ладонь ото рта, посмотрел на красный след собственных зубов на коже и перевел взгляд на Аарона. На это живое воплощение разврата и невинности, сидящее у его ног. Их взгляды встретились. Зеленый лёд с янтарным пламенем. В этой повисшей, наполненной их дыханием тишине, без единого слова, Кевин понял, что вопрос с разбитой три дня назад чашкой, с незакрытой пастой, с тремя сутками идиотского, взаимного упрямства, — кажется, наконец улажен. Полностью и окончательно.