Музыка и Кровь

Парижская Опера жила своей обычной лихорадочной жизнью. В коридорах пахло пылью, духами и крысами, а машинисты сцены суеверно крестились, проходя мимо ложи №5. Но для Кристины Даэ это место было домом. Она стояла за кулисами, сжимая дрожащими пальцами программку. Завтрашний дебют в «Фаусте» мог решить всё. Её отец, Густав Даэ, сидел в оркестровой яме, и его смычок скользил по струнам с той же холодной точностью, с какой он обычно вгонял кол в сердце нечисти. Он был лучшим охотником на вампиров в Париже, и музыка для него была лишь прикрытием, позволявшим находиться в самом сердце светской жизни, где так любили вить гнезда кровососы. — Ты бледна, дитя, — раздался вкрадчивый голос. Кристина вздрогнула и обернулась. Это был мсье Надир, персидский ученый, вечно сующий нос в запретные книги и древние фолианты. Он улыбался одними уголками губ, а в его темных глазах читалось странное, почти голодное любопытство. — Я просто волнуюсь, мсье. Сцена — это... страшно. Она боялась не просто провала. Она боялась подвести его. Того, кого называла своим Ангелом Музыки. Того, кто поддерживал её на протяжении полугода. И теперь, ожидая своего выхода, Кристина закрыла глаза, и память унесла её на полгода назад — в день, когда всё началось. Шесть месяцев назад Был поздний вечер. Кристина, тогда ещё скромная хористка, возвращалась в свою гримерную после утомительной репетиции. Коридоры Оперы опустели, газовые рожки шипели едва слышно, и лишь эхо её шагов нарушало тишину. Отец задержался в оркестровой яме — перебирал струны и о чём-то мрачно беседовал с новым осветителем. И вдруг Кристина услышала скрипку. Звук доносился откуда-то из глубины стен. Он был тихим, невероятно чистым и совершенно неземным. Казалось, сам воздух вибрирует в унисон с невидимым смычком. Кристина замерла. За годы жизни в Опере она слышала сотни скрипок — в оркестре, на репетициях, в консерватории, — но эта скрипка звучала иначе. Она не просто играла мелодию — она рассказывала историю. Печальную, древнюю, полную такой тоски, что у девушки невольно сжалось сердце. А затем к скрипке присоединился голос. Мужской, низкий, обволакивающий. Слов Кристина разобрать не могла — поющий использовал незнакомый язык, гортанный и певучий одновременно, — но смысл был ясен без слов. Это была колыбельная. Или молитва. Или и то, и другое разом. Девочка, выросшая в доме охотника на вампиров, знала: если что-то кажется необъяснимым — зови отца. Она бросилась бежать. Каблучки туфель выбивали дробь по мраморным плитам. — Отец! Отец! Густав Даэ явился немедленно. С собой у него всегда был серебряный кинжал, спрятанный в футляре для скрипичного смычка. Он обыскал коридор, простучал стены, даже спустился в подвал — но ничего не нашёл. Лишь тишина и запах пыли. — Тебе послышалось, дитя, — сказал он наконец, но в его глазах мелькнула тень тревоги. — Оперный театр полон сквозняков. Звук мог идти откуда угодно. Кристина не стала спорить. Но когда она легла спать в своей гримёрной, сон не шёл к ней до самого рассвета. Ей всё слышался тот невероятный голос. А наутро, едва первые лучи солнца проникли сквозь пыльное окошко, она проснулась от тихого пения. На этот раз оно звучало совсем близко — словно за стеной у изголовья. И Кристина, вместо того чтобы бежать за отцом, замерла и прислушалась. Страх никуда не делся, но к нему примешалось что-то новое: жгучее, нестерпимое любопытство. Кто он, этот невидимый музыкант? Почему он прячется в стенах? И почему его голос заставляет её сердце биться чаще? — Кто вы? — прошептала она в пустоту. Пение стихло. На несколько секунд воцарилась абсолютная тишина. А затем голос — тот самый, низкий и обволакивающий — произнёс: — Я Ангел Музыки, Кристина. Твой отец рассказывал тебе обо мне, когда ты была маленькой. Я пришёл, чтобы давать тебе уроки. Дыхание перехватило. Ангел Музыки? Сказка, которую отец придумал, чтобы утешить её после смерти матери? Но голос звучал так реально, так осязаемо... — Этого не может быть, — сказала она вслух. — Ангелов не существует. — Существует всё, во что ты веришь, дитя. Приходи сегодня после заката в эту гримёрную. Я буду ждать тебя за зеркалом. И ты узнаешь, существует ли Ангел. Она пришла. Страх боролся с любопытством, но любопытство победило. В гримерной было темно, лишь одна свеча оплывала на туалетном столике. Зеркало — большое, в золочёной раме — казалось совершенно обычным. Кристина встала перед ним, вглядываясь в своё бледное отражение, и тихо спросила: — Вы здесь? И зеркало ответило. Его поверхность пошла рябью, как вода, в которую бросили камень, и из глубины зазеркалья выплыл силуэт — высокий, облачённый в чёрное, с лицом, скрытым маской. Кристина отшатнулась, но голос — теперь идущий не из стен, а от стоящей перед ней фигуры — остановил её: — Не бойся. Я не причиню тебе вреда. Я лишь хочу учить тебя. У тебя редкий дар, Кристина Даэ. Твой голос — алмаз, который ждёт огранки. Позволь мне стать твоим ювелиром. И она позволила. Уроки начались на следующий день. Каждый вечер, когда театр затихал, Кристина спускалась в гримерную, и зеркало открывалось для неё. Ангел (она по-прежнему называла его так) уводил её в потайные комнаты за сценой, где стоял старенький рояль, и начиналась магия. Он учил её дышать. Не так, как учат в консерватории — грудью, диафрагмой, — а иначе. Он говорил, что дыхание должно идти из самой глубины души, из того места, где живут боль и радость. Он заставлял её петь на грани срыва, а потом ловил её голос, словно драгоценную нить, и вытягивал вверх, к нотам, о которых она и не мечтала. За эти полгода Кристина прошла путь от застенчивой хористки до артистки, способной заменить примадонну. И всё это время она ни разу не видела лица Ангела. Только маску. Только горящие в полутьме глаза — жёлтые, фосфорические, нечеловеческие. Она не сразу поняла, что они означают. Вернее, не хотела понимать. Но однажды, примерно через четыре месяца после начала уроков, она заметила странность: Ангел никогда не касался её голыми руками. Всегда в перчатках. Всегда через рукав платья или край шали. А когда однажды она, забывшись, схватила его за пальцы после особенно удачной арии, то почувствовала холод. Не просто прохладу — ледяной холод, какой бывает у... мёртвого тела. В тот вечер она долго лежала без сна, вспоминая всё, что отец рассказывал о вампирах. Холодная кожа. Жёлтые глаза. Голос, способный гипнотизировать. Живут вдали от солнца. Пьют кровь. Её Ангел подходил под все эти описания кроме последнего. Но Кристина не прекратила уроки. Почему? Она и сама не могла ответить. Возможно, потому, что за эти месяцы он стал для неё больше, чем учителем. Он стал единственным, кто понимал её без слов. Он знал, когда ей грустно, когда она устала, когда ей нужно слово поддержки или, наоборот, строгий окрик. Он был требователен до жестокости и одновременно нежен до слёз. И она... она привыкла к нему. Привязалась. А потом и вовсе осознала, что ждёт каждого урока с замиранием сердца. Она боялась вампиров, но восхищалась ими. А теперь перед ней был настоящий вампир, который не убил её, не выпил её кровь, а лишь учил петь. И это переворачивало всё, что она знала о мире. Так прошло полгода. Кристина хранила свою догадку в тайне. Она ни слова не сказала отцу, хотя совесть мучила её. Она продолжала спускаться в гримерную каждый вечер и петь для того, кого уже не могла назвать просто Ангелом. Наши дни — ...Кристина? Вы меня слышите? Голос Надира вернул её к реальности. Перс всё ещё стоял рядом, и его тёмные глаза смотрели на неё с изучающим прищуром, словно он догадывался, куда только что унеслись её мысли. — Да, мсье Надир. Простите. Я задумалась. — О вашем загадочном учителе? — мягко спросил учёный. — Не удивляйтесь, я многое знаю. В Oпере ходят легенды о Призраке, об Ангеле, о Голосе в стенах. Я лишь надеюсь, что вы не совершаете ошибку, доверяя ему. — Почему вы так говорите? — Кристина нахмурилась. — Потому что я знаю его, — ответил Надир и, не дав ей времени на расспросы, растворился в толпе статистов. Часом позже Кристина стояла в гримерной и смотрела в зеркало. Свечи оплывали, тени сгущались. Она знала — он придёт. Зеркало пошло рябью, и из тьмы выступила бледная рука в чёрной перчатке. Она привычно протянула руку. И когда холодные пальцы сомкнулись вокруг её запястья, увлекая в темноту подземного хода, она не сопротивлялась. Они оказались в привычном старом зале с роялем. Возле которого Кристина поспешила встать, чтобы петь под игру учителя. Однако мужчина сегодня не торопился начинать занятия. Он обошёл Даэ так, чтобы между ними был рояль. Затем наклонился и как-то особенно чувственному спросил: — Ты готова, Кристина? Завтра ты споёшь так, что Париж упадёт к твоим ногам. — Я готова, — ответила она, вкладывая в эти слова куда больше смысла, чем он мог предположить. — Мы будем сегодня репетировать? — В этом нет смысла, дитя моё. Завтра ты превосходно выступишь. А сейчас позволь пригласить тебя на танец? Рояль сам заиграл спокойную мелодию. Её учитель в одно мгновение оказался рядом и поклонился. Кристина улыбнулась и взяла его за ледяную руку. Они закружились в медленном танце. — У ангелов есть имена? — спросила девушка, — Как ваше имя? — Почему тебя заинтересовало, милое дитя? — Сегодня ровно пол года как вы впервые пришли ко мне. А я всё время зову вас Ангел. — У меня много имён, Кристина. Но если ты хочешь, можешь звать меня Эрик. — Эрик... — повторила девушка. Танец закончился, и Кристина хотела обнять учителя, но он отшатнулся от неё и быстро оказался рядом с роялем чтобы закрыть крышку и накрыть инструмент тканью. Даэ заметила, что у него тряслись руки. — Можешь идти отдыхать, Кристина. Завтра предстоит тяжёлый день. Тихо попрощавшись, девушка ушла, чувствуя на спине внимательный взгляд золотых глаз.